Смеюсь, и хочется мне плакать,Бесстыдно плакать над собой,Как плачет дождь в осеннем мракеНад жалкой речкою рябой.В одежде и в душе прорехи,Не житие, а лишь житье.Заплачу — оборвется в смехеРыданье хриплое мое.Смеюсь, как ветер бесприютный,Промерзший в пустоте степей.Он ищет теплоты минутной,Стучится он у всех дверей.Смеюсь… В трактире, на эстрадеСмеется так убогий шут,Актер голодный. Христа радиЕму копейки подают.
1954
«Ожидает молчание. Дышит…»
Ожидает молчание. ДышитИ струной напрягается вновь.И мне кажется: стены слышат,Как в артериях бьется кровь.От молчания тесно. И мало,Мало места скупым словам.Нет, нельзя, чтоб молчанье ждалоИ в лицо улыбалось нам.
1954
Тоска татарская
Волжская тоска моя, татарская,Давняя и древняя тоска,Доля моя нищая и царская,Степь, ковыль, бегущие века.По соленой Казахстанской степиШла я с непокрытой головой.Жаждущей травы предсмертный лепет,Ветра и волков угрюмый вой.Так идти без дум и без боязни,Без пути, на волчьи на огни,К торжеству, позору или казни,Тратя силы, не считая дни.Позади колючая преграда,Выцветший, когда-то красный флаг,Впереди — погибель, месть, награда,Солнце или дикий гневный мрак.Гневный мрак, пылающий кострами,То горят большие города,Захлебнувшиеся в гнойном сраме,В муках подневольного труда.Всё сгорит, всё пеплом поразвеется,Отчего ж так больно мне дышать?Крепко ты сроднилась с европейцами,Темная татарская душа.
1954
Ритм с перебоями
Ритм с перебоями. Оба сердца сдают,И физически, и поэтически.Постигнул меня, вероятно, судЗа жизнь не совсем «этическую».Снег в темноте. Очень белый снег.И на нем очень черные люди.Замер сердца тяжелый бег,Оно дрожит, подобно Иуде.Повесившемуся на осине.Белый скучный снег,Как жаль мне, что он не синий.Был синий, синий на родине брошенной.И у меня ведь была родина,Где я родилась не для хорошего,Чувствительная уродина.Ненужная… имя рек…Ах, зачем этот скучный снег,Белый, белый, как саван,Как старцев почтенные главы.А на белом тусклом снегу, погляди:Такие черные тусклые люди.И у каждого горькая гниль в груди,И каждый подобен Иуде.Но эти Иуды не повесятсяНа дрожащей проклятой осине.…Прогнать бы назад годы и месяцыИ увидеть бы снег мой синий!Сейчас мы с тобой вместе бываемМинуты самые считанные,И эти минуты мы швыряем,Словно книгу, до дыр зачитанную.Швыряем их, зевая, бранясь,Не ценя, ни капли не радуясь,В любую самую подлую грязь,В любую пошлость и гадость.Мы очень богаты? Друзьями? Чувствами? —И живем, всем ценным швыряясь?Ничуть. В нашей жизни, как в погребе, пусто,И как в погребе затхлость сырая.А дальше? Боюсь, что то же самое:Белый снег и черные люди,Черно-белое, злое, косое, упрямое,Полосатая верстовая тоска.А потом мы спокойными будемИ прихлопнет неструганая доска.А может быть, ляжем в приличном гробу,Аккуратном, свежеокрашенном.Но даже пристойную эту судьбуПредвидеть немножко страшно нам.Нет, уж лучше в общую яму лечь,Нет, уж лучше всё сразу сбросить с плеч.Нет, уж лучше беспечно встать под прицелС улыбкой дерзкою на лице!А сейчас, пока смерти не скажем — пас,Мы любим, любим в последний раз.Наше чувство ценней и прекрасней нас.Нам надо любить в последний раз.
1954
Русь
Лошадьми татарскими топтана,И в разбойных приказах пытана,И петровским калечена опытом,И петровской дубинкой воспитана,И пруссаками замуштрована,И своими кругом обворована.Тебя всеми крутило теченьями,Сбило с толку чужими ученьями.Ты к Европе лицом повернута,На дыбы над бездною вздернута,Ошарашена, огорошена,В ту же самую бездну и сброшена.И жива ты, живым-живехонька,И твердишь ты одно: тошнехонько!Чую, кто-то рукою железноюСнова вздернет меня над бездною.
1954
«Нам отпущено полною мерою…»
Нам отпущено полною мероюТо, что нужно для злого раба:Это серое, серое, серое —Небеса, и дождя, и судьба.Оттого-то, завидев горящееВ багрянеющем пьяном дыму,От желанья и счастья дрожащие,Мы бежим, забываясь, к нему.И пускаем над собственной крышеюЖарких, красных, лихих петухов.Пусть сгорает всё нужное, лишнее —Хлеб последний, и дети, и кров.Запирались мы в срубах раскольничьихОт служителей дьявольской тьмы.И в чащобах глухих и бессолнечныхМы сжигались и пели псалмы.Вот и я убегаю от серогоРастревоженной жадной душой,Обуянная страшною вероюВ разрушенье, пожар и в разбой.
1954
«Днем они все подобны пороху…»
Днем они все подобны пороху,А ночью тихи, как мыши.Они прислушиваются к каждому шороху,Который откуда-то слышен.Там, на лестнице… Боже! Кто это?Звонок… К кому? Не ко мне ли?А сердце-то ноет, а сердце ноет-то!А с совестью — канители!Вспоминается каждый мелкий поступок,Боже мой! Не за это ли?С таким подозрительным — как это глупо! —Пил водку и ел котлеты!Утром встают. Под глазами отеки.Но страх ушел вместе с ночью.И песню свистят о стране широкой,Где так вольно дышит… и прочее.
1954
«Люблю со злобой, со страданьем…»
Люблю со злобой, со страданьем,С тяжелым сдавленным дыханьем,С мгновеньем радости летучей,С нависшею над сердцем тучей,С улыбкой дикого смущенья,С мольбой о ласке и прощеньи.
1954
Воронье
Как над Русью раскаркались вороны,В сером небе движучись тучею.Поклонился Иван на все стороны,Вместе с ним и народ замученный.«Вы простите нас, люди чуждые,Мы грехом заросли, как сажею.Не расстались мы с нашими нуждами,И для вас еще нужды нажили.Мы с величьем сравняли ничтожество,Смерда с князем, с нищим — богатого,И княжат народили множество,И с неволею волю сосватали.Воля, словно жена-изменница,Скрылась из дому в ночь непроглядную.И ручьи у нас кровью пенятся,И творится у нас неладное.Да и вас-то мы, люди нерусские,Заразили болезнью нашею.Стало горе для вас закускою,Перестали вы хлеба спрашивать.Весь народ наш как сослепу тычется,Выше пояса реки кровавые.Богородица наша, владычица,Уведи нас с пути неправого!..»А в ответ на слова покаянияПуще черные вороны каркают:— Не исполнятся ваши желания,И молитва не принята жаркая.Хлеб посеете, а пожнете выЯдовитые травы сорные,И в который раз подожжете выГорода, от грехов ваших черные.Посмотрел Иван на небо серое,И за ним весь народ замученный:Вон без счету над ними, без мерыПролетают вороны тучею.Эй вы, вороны, вещие, старые,Вам накаркать на нас больше нечего.Мы испытаны многими карами,Всеми страшными клеймами мечены.Так не станем судьбине покорствовать,Выше голову вскинем повинную!Часто хлеба лишались мы черствого,Набивали утробу мякиною.Мы пойдем добывать себе долюшкуИ степными путями, и горными.Вырвем русскую вольную волюшкуИз когтей наших злобных воронов.
1954
«Я не Иван-царевич. Стал шутом я…»
Я не Иван-царевич. Стал шутом я.Без бубенцов колпак, и черный он.Кому служу я? Герцогу пустомуИли царю по имени Додон?Помещику ли в стеганом халате,Имеющему с ключницей роман?За шутки на конюшне он заплатитТому, кто будет зваться царь Иван.Нет! Всё не то. Всё пряничная сказка.Я в трезвой современности живу.И здесь моей комедии завязка,Которую страданьем я зову.Кругом бараки — белые сараи,Дорога. Белый снег затоптан в грязь.А я блаженный, я взыскую рая,И судорожно плача, и смеясь.Колпак мой черный. Сам я шут угрюмый.Мы бродим по квадрату: я и ты,Железом отгорожены от шумаИ от мирской опасной суеты.Но я боюсь, что мир жестокий хлынетИ нас затопит, не заметив нас.Но я боюсь, что в мир нас кто-то кинет,С нас не спуская неусыпных глаз.Туда — нельзя. Сюда — не пробуй тоже,И в стороны с надеждой не гляди.И там квадрат какой-то отгорожен:Работай, спи, и пьянствуй, и блуди.Я — шут. Но почему-то невеселый.Да ведь шутов веселых вовсе нет.Шут видит мир холодным, серым, голым,Лишенным всех блистательных примет.Но знаешь ли, что царская коронаНе так ценна, как шутовской мой шлык,Что в наше время ненадежны троны,А шут поныне страшен и велик.
1954
Кикиморы
Ах, наверно, Иванушку сглазили,Изменился Иванушка в разуме.На последнюю стал он ступенечку,Да и начал умнеть помаленечку.— Что же дальше? Там глубь черноводная,Где кикимора злая, голодная,Как проклятая схватит за ноженьку,Водяною потянет дороженькойПрямо в омут, где водятся черти,Где спознаешься с черною смертью,Где не будет душе покаяния,Где не будет с любимой прощания.Водяной панихиду отслужит,А над омутом горько потужитДорогая моя, ненаглядная,С ней и мука была мне отрадная,С ней и горе мне было, как счастье,Без неё станет счастье напастью.