Поэты прежние грезили,Мы, как бомбы, взрываем года.Разве песни мои — поэзия?В них смерть, мятеж и беда.Сумасшедший, ты смотришь с хохотом:Какая забавная игра!Земля разверзается с грохотомДо пламенного ядра.Своей ли звериной жаждойРазрываю я нервы строф?О, сколько в сердцах у каждогоСтихийных прошло катастроф.Разве это романсы жгучиеИ страстей декадентских бред?Раздавили силы могучиеНаш любимый ветхий завет.Откройте себя, не пугаясь,Загляните на самое дно,И поймете, что я не другая,А такая, как вы, всё равно.В испытаниях будьте тверже, —К старым чувствам возврата нет.Пусть и в песнях будет поверженПогибающий ветхий завет.Отреклись от Христа и Венеры,Но иного взамен не нашли.Мы, упрямые инженерыНовой нежности, новой земли.
(1928)
Последний козырь
Я знавала сухие слезы:Влаги нет, а глаза в огне.Я бросаю последний козырь —Иль подняться, иль сгинуть мне.Слишком много сыграно партий —Вечный проигрыш, вечный позор.Я склоняюсь к последней карте.Как преступник под острый топор.Отойдите, друзья. С неизвестнымЯ останусь с глазу на глаз.Нужно силы последние взвеситьВ этот мне предназначенный час.Нужно выпить черную чашу.Пусть я буду, как прежде, одна.Запоздалая помощь вашаБесполезна и ненужна.Вы — счастливцы, избравшие прозу.Страшен песен слепой произвол.Я бросаю последний козырьНа проклятый зеленый стол.
1928
«Какая злая лень…»
Какая злая лень,И сердце чуть звучит.Потонет каждый деньВ нахлынувшей ночи.И хлынет мне в глазаПредсмертной ночи муть,И нечего сказать,И некого вернуть.Смертельный холод лют,Удушлив темный смрад.О, если б Страшный Суд!О, если б мрачный ад!Нахлынет и несетНеведомо куда,И в посиневший ротВливается вода.Забудь! О всём забудь!Да будет персть легка.Уж раздавила грудьПредсмертная тоска.
1929
«За чертовой обеднею…»
За чертовой обеднею,В адском кругуЖалкую, последнююБерегу.Кругом темнота всё гуще,Мир слеп.Это мой хлеб насущный,Хлеб.Кусок нищему дорог,Как матери детское имя.Быть может, придет ворогИ это отнимет.Кроткая, некрасивая, милая,Ты над пропастью хрупкий мост,Ты последняя кровь в моих жилах,Последняя неугасимая из звезд.Израненный, с перебитым хребтом,Затравленный зверь,Только тебе открыт мой дом,Верь!Я не ожидаю благих вестей,Всё убито, искалечено!Храню тебя, истерзанную до костейКнутами мастера дел заплечных.За чертовой обеднею,В адском кругуЖалкую, последнююБерегу.
1930
«Лирические волны, слишком поздно!..»
Лирические волны, слишком поздно!Прощаться надо с песенной судьбой.Я слышу рокот сладостный и грозный,Но запоздал тревожный ваш прибой.На скудные и жалкие вопросыОтветы всё мучительней, все злей.Ты, жизнь моя, испорченный набросокВеликого творения, истлей!
1930
Командор
Прорези морщин на бледном лбу,Тусклый взор.Командор вошел в мою судьбу,Командор.Словно смертный грех, неотвратимЕго шаг.Вырастает ледяной вслед за нимМрак.Он стоит, стоит под моим окномИ ждет.Нет, не будет сном, только сномЕго приход.Вот я слышу на ступенях тяжкой гирейШаг ног.Ведь его когда-то в Страшном МиреЗнал Блок.Это значит, мне теперь не нуженРитм строк.Это значит, мой последний ужинНедалек.
1930
«Смотрим взглядом недвижным и мертвым…»
Смотрим взглядом недвижным и мертвым,Словно сил неизвестных рабы,Мы, изгнавшие бога и чертаИз чудовищной нашей судьбы.И желанья, и чувства на светеБыли прочны, как дедовский дом,Оттого, словно малые дети,Наши предки играли с огнем.День весенний был мягок и розов,Весь — надежда, и весь — любовь.А от наших лихих морозовИ уста леденеют, и кровь.Красоту, закаты и право —Всё в одном схороним гробу.Только хлеба кусок кровавыйРазрешит мировую судьбу.Нет ни бога, ни черта отнынеУ нагих обреченных племен,И смеёмся в мертвой пустынеМертвым смехом библейских времен.
1931
«Существуют ли звезды и небесные дали?..»
Существуют ли звезды и небесные дали?Я уже не могу поднять морду.Меня человеком звали,И кто-то врал, что это звучит гордо.Создал я тысячи каменных и других поэмВот не этими лапами своими.Сейчас я, как все животные, немИ забыл свое имя.Я, наверно, скоро поверю в богаКосматого, безлобого, как я сам.Мне когда-то запретили строгоПоднимать глаза к небесам.И всем завладело в человекеЧеловечье жадное стадо.Я сам из себя был изгнан навекиБез жалости, без пощады.А потом из человечьей кожиОбувь шили непромокаемую, твердую.…На небесах неужели как было, всё то же?Я уже не могу поднять морду.
1932
«Где верность какой-то отчизне…»
Где верность какой-то отчизнеИ прочность родимых жилищ?Вот каждый стоит перед жизнью,Могуч, беспощаден и нищ.Вспомянем с недоброй улыбкойБлужданья наивных отцов.Была роковою ошибкойИгра дорогих мертвецов.С покорностью рабскою дружноМы вносим кровавый пай,Затем, чтоб построить ненужныйЖелезобетонный рай.Живет за окованной дверьюВо тьме наших странных сердецСлужитель безбожных мистерий,Великий страдалец и лжец.
1932
В бараке
Я не сплю. Заревели бураныС неизвестной забытой поры.А цветные шатры ТамерланаТам, в степях… И костры, костры.Возвратиться б монгольской царицейВ глубину пролетевших веков,Привязала б к хвосту кобылицыЯ любимых своих и врагов.Поразила бы местью дикарскойЯ тебя, завоеванный мир,Побежденным в шатре своем царскомЯ устроила б варварский пир.А потом бы в одном из сражений,Из неслыханных оргийных сеч,В неизбежный момент пораженьяЯ упала б на собственный меч.Что, скажите, мне в этом толку,Что я женщина и поэт?Я взираю тоскующим волкомВ глубину пролетевших лет.И сгораю от жадности страннойИ от странной, от дикой тоски.А шатры и костры ТамерланаОт меня далеки, далеки.
1935, Караганда
«Я хотела бы самого, самого страшного…»
Я хотела бы самого, самого страшного,Превращения крови, воды и огня,Чтобы никто не помнил вчерашнегоИ никто не ждал бы завтрашнего дня.Чтобы люди, убеленные почтенными седин'aми,Убивали и насиловали у каждых ворот,Чтобы мерзавцы свою гнусность поднимали, как знамя,И с насмешливой улыбкой шли на эшафот.