ВРЕМЯ УЧЕНИКОВ 1
Шрифт:
Именно нелепость происходящего, его откровенная бредо– вость лучше всего свидетельствовали – оно. Началось.
И не сразу он сообразил взглянуть на время.
Оставалось чуть больше трех часов.
Неслышно отворилась лестничная дверь, и в коридор вдви– нулась увешанная сумками и пакетами Ирка. Малянов выронил щетку и побежал принимать сумки и пакеты.
– Бе-е-с! – громко проблеяла Ирка, слегка задыхаясь. – Ваша мать пришла, молочка принесла!
В ванной Бобка самозабвенно стирал майку – то ли маля– новскую, то ли свою. Он терзал ее на весу, как змею, и живо напомнил Малянову Лаокоона; брызги летели…»
«…куда не поеду. Никуда. Если мне действительно доро– ги разум и жизнь. Не хочу рисковать и не могу. И не вижу смысла. С этим покончено, покончено. Тащиться в такую глушь в такую непогодь… зачем? Отрежь хвост… Нет у меня хвос– та, нет!!
Нет, кроме шуток, это действительно опасно. Если проис– ходящее осмысленно, значит, оно чревато увеличением давле– ния; значит, опасно. А если не опасно, то, значит, лишено всякого отношения к реальности, следовательно, бессмысленно. Никуда не поеду.
Вот только Фил…
Как он жил эти годы? Где? Что с ним происходило?
Может, он болен?
Может, он помощи просит?
Да где гарантия, черт возьми, что я верно перевел эту белиберду, эту дурацкую филькину грамоту? Почему я так уве– рился, что это письмо от Вечеровского? Никогда он не был психом или шпиономаном, чтобы писать такие цедульки… Мо– жет, действительно, балуется кто-то из соседских ребят; мо– жет, какая-нибудь девчонка Бобке мозги пудрит, а тот сказать стесняется. И я, дурак, попрусь на ночь глядя, под изморосью пакостной, в другой конец города, на пустыри… а там и не будет никакого Фила! То-то смеху!
Но тогда, вообще-то, по совести говоря, мне это надо знать наверняка. Фил это или филькина грамота… черт. Прос– тите за каламбур. Письмо от Вечеровского – или ерунда, не стоящая внимания. Если я это не выясню доподлинно – ночей же спать не буду. Доеду, не сахарный… тем более у меня до «Пионерской» прямая ветка. Или, может, от «Черной речки» ближе? Но совершенно не представляю, как там по земле оста– ток пути добираться… Убедюсь… убежусь… черт! Знаток русской словесности, обработчик подстрочников! Я не говорец, не речевик… Откуда это? Вылетело из башки, а что-то страш– но знакомое… Узнаю наверняка, что никакого Вечеровского там и в помине нет – и тогда со спокойной совестью домой. Не так уж и далеко. Глухов вон старше меня на сколько – а с ут– ра уже на моционе. Просвежил, говорит, голову.
Нет, надо убедиться. Что опасности нет. Надо же убе– диться. Просто совпадение; просто баловство. Ничего не нача– лось, слышите? Ничего не началось, все как всегда!
А если это действительно Фил… Значит, он болен. С ним что-то произошло. Скорее всего, с ним все эти годы происхо– дило… и теперь он зовет. Ему нужно помочь. И я не могу не поехать, просто не могу.
А если нам грозит что-то – я обязан выяснить это навер– няка. Я обязан быть во всеоружии, обязан знать точно, что, в конце концов, случилось, и вообще случилось ли. Лучшей воз– можности не представится. Лучшего способа не будет.
Но я ни слова…»
«…вопросительно повернулся к отцу.
– Тебе и впрямь так надо сегодня идти к Володьке?
– Ну как… А что такое, па?
– Понимаешь, мне тоже надо будет вечером выйти часика на три-четыре по делам, и не хотелось бы, чтобы мама надолго оставалась одна.
– Вот новости! Да ты что, пап? Грабители теперь ходят только по наводке. К нам их и поллитрой не заманишь!
– Сын, не юродствуй. Я хочу, чтобы ты дома посидел. Хо– чу, чтобы вы с мамой были сегодня вместе, друг у друга на глазах.
– Ну дела…
– По высшим политическим соображениям. Это не общее усиление режима, обещаю.
– Ты меня что, просишь? – обреченно уточнил Бобка.
– Да. Прошу.
Сын отвернулся.
– Хорошо, – мужественно сказал он. – Цум бефель, госпо– дин блоковый.
– Вот и ладушки. Не обижайся.
– Чего мне обижаться, – Бобка дернул плечом. – Деньги отдать?
– Зачем? Оставь себе. В будущий выходной пригодятся, или когда там надумаешь идти шмалать своих монстров…
– Они Володькины, а не мои, – сказал Бобка не оборачи– ваясь.
Малянов смолчал.
– Ребята! – раздался из кухни Иркин голос. – Неблаго– дарные! Обед остынет!
– Пошли? – сказал Малянов.
– Да уж навернем…
По коридору им навстречу вкусно тянуло только что сня– тым с огня рассольником. Калямушка уже околачивался на кухне с задранным хвостом – терся об Иркины ноги, крутился вокруг них по сложной орбите, как электрон кругом атомного ядра, и подвывал от избытка чувств. Тарелки были уже расставлены, и разрумянившаяся от готовки Ирка гостеприимно помахивала по– ловником.
– Давай, Бобка, в атаку, – сказала она. – А то тебе, я так понимаю, уходить скоро.
– А если б не уходить – что ж, не обедать, что ли? – спросил Бобка. – Я, между прочим, и не пойду никуда – а обе– дать все равно буду.
– Ты же в гости собирался.
– Передумал.
Ирка подозрительно прищурилась на него.
– Нездоровится? Горло?
– Да почему сразу горло! Просто раздумал! Книжка инте– ресная, не оторваться…
В комнате затрезвонил телефон.
– Ну конечно, – сказала Ирка, – как за стол, так теле– фон.
– Давай не подходить, – сказал Малянов. Сегодня он осо– бенно боялся всего. И особенно теперь – когда через полчаса надо было идти.
Ирка хмыкнула.
– Я – всегда за. Но из вас кто-нибудь не выдержит.
– Это межгород, – первым сообразил Бобка.
Телефон надрывался. За окном словно смеркалось; от из– мороси воздух был густым, мутно-серым, дома напротив скорее угадывались, чем виднелись, и стекла снаружи затянули мель– чайшие капельки воды. Туман налип на стекла. Слипец.
– Я подойду, – сказал Малянов.
Он поднял трубку и не сразу понял, почему раздавшийся в ответ на его «Да!» голос ему что-то напоминает.
– Митька?
– Да… Это кто?
– Не узнаешь, собака?
И раздался знакомый с детства горловой, будто подерну– тый жирком смех.
Это был Вайнгартен.
– Валька… Господи, Валька, ты откуда?! Ты где? Ты что, приехал?
Нет, не было жизни. Лишь на какое-то мгновение, од– но-единственное, задохнулся Малянов от нечаянной радости; полыхнул в душе разноцветный фейерверк и сразу погас, и только тяжелые темные ошметки разлетелись в стороны, а в се– редине, в сердцевине, в сердце осталось: началось. Таких совпадений не бывает. Началось. Таких совпадений не…
– Отец, ну ты совсем не поумнел! Что я там у вас забыл?
Слышно было лучше, чем если бы Вайнгартен звонил из со– седней квартиры. И не трещало ни черта.
– Так ты что, прямо из Тель-Авива?
Опять жирный смешок.
– Одного идеократического государства мирному еврею на жизнь вполне достаточно, отец. С лихвой! Второго не надо!
Он говорил теперь с легким акцентом. Едва заметным. Все слова до единого – как встарь, и даже буква «р», не будь ко– торой, артисты просто никак, наверное, не смогли бы изобра– жать англосаксов, была нормальной, питерской, – но интона– ции… ритм фраз, подъем тона и спуск… «С лихвой», прозву– чало скорее как вопрос: «С лихво-ой?»
– Подожди, Валька, я не понял… Ты что, по принципу «дайте, гражданин начальник, другой глобус»?
– Ну уж другое полушарие, во всяком случае. Юннатские Статы. Там… то есть тут… все юннаты!
– Валька, ты что, поддал?
– Сколько ни пей, русским не станешь, – неопределенно проворчал Вайнгартен. – Только не уверяй меня, что ты не поддал! Ну и что? На-ар-рмально! Воскресенье! В этот день Штирлицу захотелось почувствовать себя советским офицером!
Малянов все-таки рассмеялся.