Чтение онлайн

Венцом распада моей сущности стала весть о трагической смерти Венеры Добронравовой, особы, чей облик — строжайшая тайна, но чье доброе имя всегда на слуху. Именно ее личность я столь безнравственно присвоила себе в ночь заключения «контракта». Я и представить не могла, что таким образом подпишу ни в чем не повинной девушке приговор: была уверена, что принадлежность к кругу избранных гарантирует ей абсолютную неприступность.

Хотя формальных доказательств у меня не было и я не знала, что конкретно случилось с Венерой — подробности не просочились в сводки новостей, — в глубине души сомнений не оставалось: ее кровь была на моих руках. Имя «Венера Добронравова» стало для Дениса единственной зацепкой. Ему нужно было с кем-то поквитаться за побег семьи, сожженный паспорт и нарушение условий «контракта» — правил его любимой игры. Череда событий дискредитировала его мощь в глазах влиятельных покровителей. Уничтожая Венеру, он, вероятно, тешил эго, затирал следы публичного унижения и возвращал себе статус властелина, способного дотянуться даже до самого неприкосновенного небожителя.

Месть наемников Дениса Голицына была настолько чудовищной, что тело, некогда искрящееся жизнью, превратилось в бесформенную массу. Ни он, ни его люди так и не поняли, что за всеми перипетиями стоит совершенно иной человек.

Вместе с Венерой в тот день умерла и я. Точнее, мое физическое тело еще сражалось за существование, но ментально я растворилась в небытие.

С тихим скрипом входная дверь закрывается за Дашей и Витей, а после их шаги растворяются на просторах лестничной клетки. Услышав, что за стеной Август начинает приходить в себя, они благородно решают смыться. Дают нам пространство, а сами отправляются на поиски провианта к завтраку.

Минувшую ночь мы втроем не сомкнули глаз: присматривали за Голицыным. Я настояла на том, чтобы не вызывать ему скорую: не знаю, в каком статусе он прибыл в Россию, но если он все еще в розыске, то лучше бы ему не попадать в городские реестры. Протокол действий при диабете у меня доведен до автоматизма — эти знания пережили и пять лет разлуки, и клиническую депрессию. От них не избавиться просто так.

Но даже при стопроцентной уверенности в стабильности состояния Августа сон прошлой ночью был для меня невозможен. Любовь всей моей жизни сопит сейчас на расстоянии вытянутой руки. Прямо тут, за тонкой панельной стенкой. Это не метафора, а неоспоримый факт, отменяющий любую биологическую потребность.

В неестественной для нашей квартиры тишине я слышу биение собственного сердца. Сижу на кухонном подоконнике, колени прижаты к груди, а стекло приятно охлаждает спину. Иначе я бы точно покрылась испариной. За окном, в сизом утреннем свете, гордо возвышается ларек — наша отправная точка.

Звуки полного пробуждения не заставляют себя долго ждать, сначала слышится скрип кровати, а за ним — сдерживаемый стон. Реальность насильственно врывается во временное убежище, которое мы предоставили Августу, и застает его врасплох. Я слышу, как он поднимается, как ступни тяжело опускаются на половицы. На секунду он затихает, наверное, осматривается, изучает территорию. Не думаю, что он забыл, как выглядит моя комната, мы провели здесь не одну бурную ночь.

Представляю, как его взгляд, мягкий и растерянный, скользит по гирлянде, по стакану с соком, по несменным обоям. Каждый из этих бытовых предметов — элемент самодельной машины времени.

Мне не терпится обнять ненаглядного «мальчишку», коим он, конечно, давно не является. Хочу скрестить руки у него за спиной, прижаться покрепче и больше никогда не отпускать. Не было и дня, чтобы я не думала об Августе, но эта одержимость не дает мне права на слабость. Наши пути разошлись много лет назад, он с легкостью отрекся от своих чувств, чего и мне пожелал.

Шаги приближаются, становятся все отчетливее, он покидает спальню и направляется к обшарпанной кухонной двери. Костяшками пальцев он делает несколько номинальных, коротких ударов по косяку, а затем распахивает створку. Я замираю.

Август нависает в проеме, массивный, как скала. Мне не хватает кислорода. Его плечи заполняют все дверное пространство. Делаю глотки воздуха чаще, пытаюсь решиться на то, чтобы посмотреть ему в глаза. Скольжу по губам, по скулам, и вот мы встречаемся взглядами: мой ласковый и немного испуганный, а его потухший и надменно-суровый. Я всматриваюсь в его лицо пристальнее, ищу хоть какие-то проблески былого тепла, он настороженно разглядывает меня в ответ.

— Сколько я здесь? — Август будто не вопрос задает, а выдвигает требование. Его сухой и низкий голос лишен какой-либо интонации. В речи слышится легкий налет американского акцента.

— Как ты отдохнул? Тебе было комфортно? — лепечу какую-то околесицу. Не успела даже прикинуть, с чего бы начать разговор.

— Ты действительно думаешь, что меня волнуют удобства?

Его вторая реплика — булыжник, сорвавшийся со склона и ударившийся о воду. Валун тянет за собой веревку, второй конец которой примотан к моей шее.

— Август… — Я прокашливаюсь, но даже не успеваю начать предложение, он перебивает меня.

— Сколько я здесь? — повторяет он громче. — Я что, недостаточно четко формулирую вопрос?

— Часов десять-одиннадцать. — У меня стучат челюсти, зуб на зуб не попадает. Но это не страх, внутри кипит злость. Почему он так со мной разговаривает?

Выразить протест я не успеваю, он разворачивается на сто восемьдесят градусов и, даже не взглянув на меня, следует прочь из квартиры. Вчера я обшарила все его карманы, у него нет с собой ни денег, ни документов, ни карт, ни рюкзака, в котором все это могло бы поместиться. Он ранил меня своим грубым тоном и уничижительным приветствием — мне больно и очень обидно, — но здравый рассудок берет верх: что, если после приступа он все еще чуток не в себе? Иначе нельзя объяснить его поведение.

Бросаюсь вдогонку.

— Август, — свешиваюсь с площадки и сдержанно окликаю его, стараясь не привлекать внимание любопытных соседей. — Куда ты ломишься? Не будь кретином, вернись внутрь!

Он останавливается, достигнув цоколя, и вскидывает на меня взгляд. Ледяной. Безжизненный. Без всяких сомнений я понимаю: наша любовь мертва. Ее либо преднамеренно погубили, либо она не существовала в помине. Я жила иллюзией, которую лелеяла все эти годы.

— Переадресуй свои указания тому, для кого выполняешь роль подстилки, — выдавливает он сквозь зубы.

Я не верю, что он произнес это вслух. Слово «подстилка» действует как реагент и вступает в химическую реакцию с болезненными воспоминаниями из детства. Его язвительная реплика метит аккурат в самое больное место и разрушает барьер между настоящим и прошлым. Голос Августа, сознательно применившего против меня столь губительное оружие, сливается с перекличкой дворовой шпаны, которая не давала мне проходу все детство. Именно местные подростки с их злыми языками и положили начало глубинной травме.

На миг в его некогда прекрасных глазах все же проскальзывает что-то живое. Парадоксально: он хотел ранить меня, но по каким-то причинам обжегся сам. Мышцы на его скулах напрягаются, он поджимает губы, и я наблюдаю, как с уст готовится сорваться раскаяние. Не нужна мне его жалость! Не позволяю Августу даже рта раскрыть, работаю на опережение.

— Смотрю перед собой и вижу пустое место, — заявляю ледяным тоном.

Я выставляю этот щит, хотя последний трос, на котором держалось мое самообладание, давно уже лопнул. Можно было бы и промолчать. Единственное, чего мне хочется, — запереться сейчас в комнате и прорыдать ближайшее столетие.