Чтение онлайн

Лагерный клеклый, из него хоть коники лепи, а этот сухой, душистый.

— Этот хлеб мой. Ломай и ешь! В тряпочке — омуль, рыба копченая. Буди Катю и Елену Артемьевну, поужинаем...

— А себе вы ничего не оставите? Все нам отдадите?

— Покушаю вместе с вами, Рита.

— И рыбу?

— Мне рыбу есть вредно.

— Не верю, Любовь Антоновна.

— Не спорь, Рита. Я — врач и лучше тебя знаю, что мне вредно и что полезно.

— Тогда и я не буду.

— Без капризов! — строго сказала Любовь Антоновна. — Взрослая девушка, а возись с ней, как с маленькой.

— Я не стану без вас есть, — упрямо возразила Рита.

— Глупая... Я недавно обедала. И не думай, пожалуйста, что я тебя просто так угощаю, — сурово отрезала Любовь Ан тоновна.

— Чем же я вам отплачу?

— Ты молодая, здоровая... Перевыполнишь норму — боль шую пайку дадут. Мне кусочек отломишь... Раз-другой-третий...

Вот и в расчете будем.

— Y меня кружится голова, Любовь Антоновна. Не знаю, как и работать дальше. Сейчас с вами говорю, а раньше, пока

276

вас не было, совсем память потеряла. Сижу на нарах и не могу понять, где я. Забыла даже, как папу звали... Плакать хочется...

— Без слез! Дня через два тебя в больницу отправят.

— Меня ?

— Тебя, Катю, Елену Артемьевну...

— Ефросинья Милантьевна вон какая больная...

— И ее тоже.

— Это вы сделали? — Прозрачные глаза Риты, полные любви и преданности, смотрели на Любовь Антоновну.

...Глаза... как два родника... чистые, милые, доверчивые...

Я заплачу... Нельзя! Повторится приступ... Какой она ребенок!

Я обязана владеть собой! Обязана!

— При чем тут я? — Глухо возразила Любовь Антоновна.— Я не начальник лагпункта. На вахте случайно слышала... Ка питану дали выговор за то, что он держит в зоне больных.

— Так это... не вы? — недоверчиво переспросила Рита.

...Она хочет видеть меня доброй волшебницей. Приласкать бы ее, поцеловать... Какая радость, что она со мной...

На мгновение Любовь Антоновна увидела другую девуш ку: избитую, окровавленную, плачущую... и керзовый сапог собашника на изувеченном трупе Ани. И Риту могут так же...

Нет! Нет! Страстно кричало сердце. А память неумолимо вос крешала то, что видели глаза за последние восемь лет. Да! Да!

— властно твердила она и ей вторил разум: Могут! Могут!

Не могут! — захлебывалось сердце, споря и с памятью, и с ра зумом.

— Не вы? — в третий раз спросила Рита дрогнувшим го лосом.

— Не я! И пожалуйста не задавай глупых вопросов.

— Любовь Антоновна, вы давно пришли?

— Проснулась, Катя? Как раз вовремя. Жаль, Елена Арте мьевна спит...

— Ошибаетесь, Любовь Антоновна. Я тоже проснулась.

— Вот и чудесно. Сейчас угощу вас копченым омулем.

Только пожалуйста без вопросов: откуда омуль, кто дал.

— А все-таки? — не утерпела Катя.

— Ежик ты, Катюша!.. Отвечу... Родился омуль в реке Ангаре или на озере Байкале — точно не знаю... Поймали его рыбаки, — шутливо заговорила Любовь Антоновна.

277

— Вы и так разговаривать умеете? — удивилась Катя.

— По-всякому дети говорить научат: то им сказку по читай, то расскажи что-нибудь о богатырях... Двое их у меня было... Я любила шутки... Кушайте! Жаль, ножа нет.

— С работы придут — жестянку найдем, — утешила Елена Артемьевна.

— Дорога ложка к обеду, — усмехнулась Катя, разламывая хлеб.

— Пить... пить... — чуть слышно попросила Ефросинья.

— Сиди, Катя! Я сама. — Любовь Антоновна зачерпнула из ведра воды и поднесла к горячим губам Ефросиньи.

— Дождаться бы... — прошептала Ефросинья, напившись, — дождаться бы...

— Кого вы ждете? — спросила Любовь Антоновна, укла дывая больную.

— Их... баптисток... Псалмы... Шестипсалмие не прочтут...

Порядка не знают... — Ефросинья затихла.

Елена Артемьевна с трудом проглотила хлеб. Катя понуро опустила голову. Рита попыталась подняться, но лицо ее вне запно побледнело, руки бессильно повисли, ладони разжались, и кусочек омуля, Катя все же исхитрилась его чем-то разре зать, выскользнул из открытой ладони и упал на пол. Елена Артемьевна и Катя одновременно подхватили Риту и положили ее рядом с Ефросиньей.

— Ей худо? — дрогнувшим голосом спросила Елена Ар темьевна.

— Пройдет! — отрезала Любовь Антоновна. — Подними голову, Рита. Пей! Я тебе приказываю! Ну! Учти: если ты по теряешь сознание, когда нас повезут в больницу, на вахте ни кого не примут, отправят всех назад в зону.

— Почему? — прошептала Рита.

...Что придумать?.. Сумею ли?.. Лишь бы поверила... Y нее неясное сознание... Она ждет... Только страх за других спасет Риту... Щенок я, а не доктор... Я не умею лгать... Если сказать ей... Поверит ли?

— Я два раза лежала в лагерной больнице, — медленно заговорила Любовь Антоновна, словно собираясь с мыслями.

«Неправда, я не была там», — Вновь прибывших больных опрашивают на вахте. Если среди них есть хотя бы один человек без сознания — возвращают всех. — Кажется, пове рила... Открыла глаза... слушает...

— Куда? — в голосе Риты прозвучали тревога и страх.

— Туда, откуда привезли... Мне и Елене Артемьевне трудно работать... Катя больна, и гораздо хуже, чем ты. Я скажу тебе, голубушка, что у тебя просто расшалились нервы. Будь твер же! Не куксись от каждого слова — и через месяц выздоро веешь. Нс забывай о Кате и не вздумай подвести нас.

Рита плохо улавливала смысл слов Любови Антоновны.

Если бы она могла последовательно размышлять, то наверно бы догадалась, что не отправят всю партию больных назад только потому, что один из них без памяти. Но если даже это и так, то их все равно не примут в больницу. Никому не из вестно: придет ли в себя Ефросинья на больничной вахте. Все го этого Рита не продумала, да и не могла продумать, но она поняла главное: всех пятерых не положат в больницу и ви новата будет она. Значит, надо держаться, во что бы то пи стало держаться.

— Кушайте, Елена Артемьевна.

— Почему вы сами не едите?

— Я наелась.

— Где?

— В гостях, — ответила Любовь Антоновна, взглянув на Катю.

— Помногу-то есть с голоду вредно, — сказала Катя, вы тирая жирные ладони о подол, — руки бы теперь помыть... а еще лучше — в баньке попариться... с веничком... Третий ме сяц в баню не водили... Глубинка...

— Ты сполосни, Катя руки. Вода есть, — посоветовала Елена Артехмьевна.

— Ошалели вы совсем! Кто же чистой водой руки моет?!