Чтение онлайн

Наряду с угрозой заключения сепаратного мира со стороны Франции, над королём Фридрихом давлела неопределённость в отношениях с Россией и Швецией. Проект Тройственного союза Пруссии, Швеции и России, как уже было сказано, потерпел неудачу, но там, где оказались бессильны самые ловкие посланники, успех принесла дипломатия совсем иного рода. Весной 1744 года при посредничестве короля Фридриха были заключены два брачных союза, которые призваны были обеспечить ему спокойный тыл во время будущих баталий в Европе. Эта была та самая брачная дипломатия, которая позже дала повод Вольтеру иронически называть прусского короля дядей всей Европы. 17 марта было оглашено, а 10 июня, сразу после возвращения короля Фридриха из Пирмонта, торжественно отпраздновано обручение сестры короля Луизы Ульрики Прусской с князем-администратором Голштинии Адольфом Фридрихом Гольштейн-Готторпским, под влиянием России избранного Риксдагом наследником шведской короны. А ровно через месяц, 10 июля 1744 года, состоялось обручение Софии Августы Ангальт-Цербсткой с наследником российского престола великим князем Петром. Оба из Голштинского дома, оба были избраны в наследники трона в других странах, и оба почти одновременно обручены с принцессами, которые были обязаны своими партиями исключительно усилиям короля Фридриха. Молодость и неопытность невест, вместе с влиянием, которые они приобретут вскоре на своих мужей, позволяли рассчитывать, что эти супружеские пары позволят управлять собой в интересах прусской политики. Данный расчёт очень скоро оправдал себя в Швеции. После брака Адольфа Фридриха с сестрой прусского короля влияние прусской партии в Стокгольме выросло настолько, что в Берлине могли уже не опасаться выступления Швеции против Пруссии, а в мае 1747 года стороны заключат желанный для прусского монарха оборонительный союз. Однако императрица Елизавета, от решений которой теперь зависели широкие планы и даже вся система короля Фридриха, пока не готова была занять определённую позицию. Несмотря на хитроумные интриги прусской партии при русском дворе, императрица Елизавета отвергала все попытки склонить её к заключению союза с Пруссией.

При этих попытках важную роль играла княгиня Иоганна Елизавета Ангальт-Цербсткая, мать будущей императрицы Екатерины Великой. Энергичная и амбициозная представительница младшей, Гольштейн-Готторпской, ветви Ольденбургского дома, внучка датского короля, сестра наследника шведского престола и мать будущей супруги императора Всероссийского, Иоганна Елизавета стремилась обернуть свою блестящую родословную в осязаемое политическое влияние. По прибытии в Россию и вплоть до своего отъезда княгине было отведено значительное место в расчётах прусского короля, с которым она состояла в переписке, и который пытался использовать в своих интересах её положение при русском дворе. Так называемый, «малый двор», возглавляемый великокняжеской четой и, конечно, Иоганной Елизаветой, стал инструментом короля Фридриха для проведения прусских интересов и опорой прусской партии при петербургском дворе. Высылка маркиза Шетарди была тяжёлым ударом для сторонников Версаля и Берлина (после заключения франко-прусского союза представители обеих стран сообща работали в Петербурге) [69] , и на некоторое время княгиня Иоганна Елизавета стала главным её орудием. Однако настойчивость «королевы-матери», как метко назвал княгиню английский посол Тироли, в намерении уговорить российскую императрицу пойти на Тройственный союз возымела обратный результат. На очередной её совет выслушать предложения барона Мардефельда по поводу союза с Пруссией императрица в резкой форме посоветовала княгине не вмешиваться не в свои дела. Попытки подкупить вице-канцлера Бестужева, предпринятые сменившим маркиза Шетарди д’Альоном и бароном Мардефельдом, оказались безуспешными, как и интриги против него, единственным результатом которых стало удаление от двора брата вице-канцлера обер-гофмаршала Бестужева. Об этом писал лорд Картерет английскому послу Тироли: «Нет измышления, клеветы, лжи, на которую сторонники Франции не были бы готовы для удаления Бестужева».

Императрица Елизавета хорошо сознавала слабые стороны вице-канцлера, но пока Бестужев избавлял её от бремени государственных забот, он мог рассчитывать на благоволение российской императрицы. Подтверждением этой благосклонности стало назначение Бестужева канцлером в июле 1744 года. Не оправдался расчёт прусского короля и на нового вице-канцлера князя Воронцова, известного своими симпатиями к Франции и Пруссии, от которых он получил титул имперского графа и орден Чёрного орла. Но князь действовал настолько осторожно, что франко-прусской партии не удалось получить от этой привязанности никакого действительного результата. Также не увенчались успехом попытки французского и прусского дворов привлечь к Франкфуртской Унии великого князя Петра, который, как герцог Голштинский, был одним из князей Империи. Присоединение к Унии наследника российского престола сильно добавило бы влияния этому объединению, но предложение встретило категорический отказ императрицы Елизаветы, не желавшей участия великого князя в чужих для России ссорах. Противной стороне также не удавалось добиться от русского двора ничего определённого. Несмотря на явный успех с высылкой маркиза Шетарди, которого лорд Тироли называл «боевым конём наших врагов», запросы английского короля Георга о поставке вспомогательного корпуса для сдерживания прусского короля встречали лишь отговорки и увёртки. Бестужеву всякий раз удавалось отделываться от Тироли, ссылаясь на нежелание императрицы заниматься государственными делами. Очень кстати для русских министров пришлась поездка императрицы в Киев, что дало возможность отложить принятие решения.

А. Менцель. Императрица Елизавета выслушивает доклад вице-канцлера графа Бестужева-Рюмина.

Русский двор, не желая открытой конфронтации с Пруссией, пытался избежать вмешательства в конфликт и одновременно сохранить в силе обязательства по договору. Это требовало тонкой и осторожной политики от вице-канцлера Бестужева, связанного нежеланием императрицы вмешиваться в эту войну [70] . Этого же требовали большие затруднения в финансах и необходимость восстановления сил после войны со Швецией. Как остроумно охарактеризовал данную позицию русского двора неизвестный автор «Memoires de la reine de Hongrie…»: «Петербургский двор считал себя божеством, которое могло принимать одной рукой гинеи, а другой – луидоры». Опытный дипломат барон Мардефельд хорошо понимал эти мотивы русского двора. Он также понимал, что Петербург не выступит против короля Фридриха, пока не оправится от войны со Швецией, либо пока прусский король не будет угрожать непосредственно российским интересам. Таким образом, без формального подтверждения, но исходя из сложившейся ситуации, 23 июля 1744 года прусский посланник мог заверить своего государя, что «в ближайшие шесть месяцев Вашему Величеству нечего опасаться от Императрицы, но и не на что надеяться». В этой же депеше Мардефельд советует королю: «если государственные соображения привели Ваше Величество к необходимости начать войну, чтобы защитить свои владения, я считаю, что в его интересах войти в игру теперь же, нежели чем откладывать это до следующего года …», так как промедление может привести Россию в лагерь его противников. Однако на данном этапе король Фридрих получил главное – до весны 1745 года русская армия не двинется с места, и за это время необходимо было принудить Вену к заключению мирного договора.

Таким образом, внешнеполитические расчёты короля Фридриха за два года после заключения Бреславльского мира претерпели существенные изменения. Во второй половине 1742 года король-триумфатор спокойно смотрел на карту Европы, где в полную силу бушевал пожар начатой им войны. Заручившись двумя важнейшими для себя союзами, он ожидал, пока воюющие стороны истощат себя и будут готовы к общему миру, по условиям которого Пруссия получит твёрдые гарантии Силезии и Глаца. Договор с Англией защищал короля от посягательств Австрии на случай, если в Вене решатся заключить мир с Францией и попытаются вернуть утерянную Силезию. Финансовые возможности венского двора были ограничены и не позволяли выступить против Пруссии без согласия и помощи Его Британского Величества. Но, по расчётам прусского короля, Англия никогда не дала бы Австрии деньги на войну с Пруссией, тем более, если венский двор перед этим примирился бы с её извечным соперником Францией. Договор с Англией, помимо прочего, призван был продемонстрировать австрийскому министерству, что его цели находятся не на востоке, а на западе, в прирейнских провинциях Франции. На случай, если в Вене проявят несогласие с данной политической формулой и, в расчёте компенсировать английские гинеи русскими штыками, попытаются вовлечь Россию в будущую войну с Пруссией, король Фридрих предусмотрительно заручился поддержкой петербургского двора. Русско-прусский договор должен был стать надёжной гарантией, что, в случае попытки со стороны Австрии пересмотреть условия Бреславльского мира, восточные границы Прусского королевства останутся в спокойствии.

Однако результаты кампании 1743 года вынудили короля Фридриха к действию. Намерение Лондона двинуть Прагматическую армию в пределы границ Рейха вызывало воспоминания о походе герцога Мальборо и принца Евгения в Южную Германию, закончившегося разгромом франко-баварских войск при Гохштедте и оккупацией Баварии. Но сейчас от союзников не потребовалось даже этого – Бавария была захвачена стремительным наступлением принца Карла Лотарингского, а французские войска столь же быстро отступали к Рейну. Зная о твёрдом намерении венского двора получить компенсацию за утерянную Силезию, король Фридрих не мог допустить аннексии Баварии, что грозило бы восстановлением габсбургской гегемонии в Германии. Вместе с тем, поражения французских войск и угроза вторжения союзных войск в пределы Франции могли сломить и без того слабую волю французского министерства к сопротивлению и заставить его пойти на мир с Австрией, после чего вновь мог быть поставлен вопрос о пересмотре условий Бреслау. Протесты и даже угрозы из Берлина в адрес английского министерства из-за движения Прагматической армии в Германию не возымели действия. Попытки организации в Империи «третьей силы» из имперских князей в пользу гонимого и лишённого родной земли императора Карла VII также не привели к успеху, равно как и посреднические усилия с целью умиротворения Германии и возвращения императору Баварии в обмен на его разрыв с французским двором.

Начало 1744 года принесло королю Фридриху новые серьёзные беспокойства. Отсутствие упоминания о Бреславльском договоре в Вормсском трактате создавало важный и опасный для Пруссии прецедент, когда третья сторона (Сардиния) не признавала территориальных изменений лета 1742 года. Ещё более опасным сигналом было то, что этот трактат был заключён при посредничестве Англии, благожелательный нейтралитет которой являлся краеугольным камнем в системе прусского короля. Заключение якобы при английском посредничестве австро-саксонского договора и письмо короля Георга к Марии-Терезии, при всей сомнительности его происхождения, оформили в представлении короля Фридриха картину ближайшего будущего. У прусского монарха не оставалось сомнений, что после поражения Франции австрийская сторона, при помощи Саксонии и при возможной финансовой поддержке Англии, попытается взять реванш за поражение двухлетней давности. Это побудило короля Фридриха попытаться восстановить равновесие сил и пойти на сближение с Францией, где его ещё недавно проклинали как предателя и клятвопреступника. Обещаниями скорого вступления в войну он хотел удержать французское министерство от заключения мира с Австрией. Также необходимо было подтвердить или даже расширить союзные обязательства с Россией, в нейтралитете которой он не мог быть уверен, пока власть сохранялась в руках Бестужева.

Заключение договора с Францией перевело конфликт за австрийское наследство на новый уровень эскалации. Следствием договорённостей в Версале стало объявление Францией войны Австрии и наступление французской армии в Нидерландах. Несколько позже в войну должна была вступить Пруссия, армия которой, выступая под флагом вспомогательных войск императора Карла VII, открыла второй фронт против Австрии в Богемии. Успехи австрийских войск в Эльзасе вынудили короля Фридриха сбросить маску раньше времени и выступить, не дожидаясь гарантий со стороны России, каковые король прежде считал conditio sine qua non для участия в войне. Соглашения, достигнутые в 1742 году в Бреслау и Берлине, были отринуты и целью новой антиавстрийской коалиции вновь стали земли Богемии и Австрии. Вместе с этим, венский двор, не связанный более обязательствами по договору с Берлином, получил свободу рук для действий в Силезии, а возвращение этой провинции под скипетр Габсбургов отныне и на добрые два десятка лет вперёд станет главной внешнеполитической задачей венского кабинета. Исследователи расходятся во мнениях о целесообразности решения короля Фридриха вернуться в войну, неудачный исход которой не только погубил бы все его предыдущие достижения, но и, как предупреждал граф Подевильс, мог стоить намного большего, чем Силезия. Сам прусский монарх хорошо осознавал все риски этого предприятия, но считал, что время для выступления настало. Несколькими годами позже, в 1746 году, в «Истории моего времени» он напишет об этих событиях так: «Во время такого кризиса нужно решаться; худший выбор, который можно сделать, это ничего не выбрать».

Несмотря на внешнюю беззаботность прусского двора и показную увлечённость короля Фридриха светскими мероприятиями, в Потсдаме внимательно следили за развитием событий во втором акте драмы под названием Война за Австрийское наследство. Ещё 19 июня 1742 года, то есть сразу после подписания прелиминарий в Бреслау, король Фридрих писал о неизбежности возобновления войны через несколько лет. Эти тревожные ожидания заставляли его уделять особенное внимание повышению обороноспособности Прусского королевства. Король Фридрих постарался наиболее рационально использовать отведённые ему годы мира для увеличения армии, модернизации крепостей, а также для исправления недостатков, выявленных в ходе Первой Силезской войны. Прежде всего, это касалось улучшения тактических приёмов и ещё большего сокращения срока мобилизации. Этот срок в Пруссии и без того был удивительно коротким, составляя три недели против трёх-четырёх месяцев, необходимых для приведения армии в боевую готовность в прочих европейских странах.

Пехота, это любимое детище «короля-сержанта» Фридриха Вильгельма I, воспитанное его другом и фельдмаршалом Леопольдом Ангальт-Дессауским (Anhalt-Dessau), в кампаниях прошедшей войны показала себя с самой лучшей стороны. Однако регламент для пехотных частей, изданный ещё в 1726 году, устарел и нуждался в доработке. Новый пехотный регламент от 1 июня 1743 года основывался на «Инструкции», изданной королём ещё в лагере у Куттенберга 20 июня 1742 года. Нет нужды перечислять все пункты данного регламента. Скажем лишь, что огневая подготовка пехоты и её стойкость во время сражения были выше всяких похвал и основные усовершенствования касались некоторых тактических приёмов, в особенности, улучшения манёвренности пехотных линий в бою. При этом особенно подчёркивалась необходимость быстрой и решительной атаки, чтобы «вынудить неприятеля оставить занимаемую им позицию».

Также особое внимание уделялось непрерывности атаки, так что батальонам предписывалось сократить время остановок, отводимых на стрельбу. Темп атаки, как следует из циркулярного письма короля от 1747 года, достигал в первую минуту 90–95, в последующее время 70–75 шагов в минуту. Интервалы между полками в линии составляли 26 шагов, фронт гренадерского батальона – 180, мушкетёрского – 200 шагов. Длина «ординарного» или обычного шага составляла 2 фута (werkschuh) или 45 сантиметров. Образцовым подразделением в пехоте был Потсдамский гренадерский батальон – любимые великаны короля Фридриха-Вильгельма – в котором король опробывал все нововведения, такие, например, как быстрый огонь в ночное время суток. Для равномерного обучения всей армии этим новым приёмам в Потсдамский батальон командировались офицеры из других подразделений или офицеры батальона временно придавались другим частям. При этом особое внимание уделялось поддержанию дисциплины в офицерском корпусе. Нерадивые офицеры подвергались штрафам или увольнению.