Чтение онлайн

Такое неожиданное решение связано с публикацией во французских газетах текста Вормсского договора, который в феврале 1744 года отправил королю из Гааги молодой граф Подевильс. Именно известие о подписании австро-саксонского и оглашение условий Вормсского договоров ряд авторитетных исследователей (Дройзен, Ранке, Карлайл, Брольи) называют главной причиной, побудившие прусского короля изменить своей внешнеполитической стратегии и вступить в войну, опираясь на прямой союз с Францией. При европейских дворах быстро узнали о подписании Вормсского трактата. Уже 28 сентября король Фридрих дал задание графу Финкенштейну выяснить подробности договора Австрии с Сардинией, а 12 ноября в депеше посланнику в Вене графу Дона пишет об уступках, сделанных венским двором в Италии. Но, так как договор касался Италии, он мог повлиять на германские дела лишь опосредованно и не вызвал сильного беспокойства прусского короля, который за добрые полгода лишь пару раз упомянул о нём в своей политической корреспонденции. Однако 9 февраля 1744 года в Берлин пришла депеша от молодого графа Подевильса с текстом Вормсского договора, который Его Величество «сильно поразил и внушил большое недоверие к намерениям английского и венского дворов…».

Такую резкую реакцию прусского короля вызвали вторая и тринадцатая статьи трактата, в которых речь шла о взаимных гарантиях земель договаривающихся сторон и об использовании австрийских войск в случае освобождения итальянских владений [48] . В первом случае в перечне договоров, которые подтверждали Австрия и Сардиния, отсутствовал Бреславльский договор, тогда как по перечисленным договорам Силезия оставалась австрийской. Кроме того, согласно тринадцатой статье, австрийские войска могли быть переведены в Германию, а оборона австрийских владений в Италии возлагалась на сардинские войска. Так как Бавария была повержена, а Франция оттеснена к собственным границам, австрийские войска в Германии могли быть использованы только против Пруссии и король не находил другого объяснения этим намерениям, как подготовка к попытке ревизии Бреславльского мира после примирения с Версалем. Из других источников король Фридрих также получал информацию, которая подтверждала его опасения. Так, например, от Секендорфа он узнал о содержании сепаратной статьи австро-саксонского договора, согласно которой Саксония обязывалась выставить в помощь Австрии 6 000 вспомогательных войск, но не в текущем, а в следующем конфликте. Это было истолковано прусским королём, как очередное доказательство враждебных намерений венского двора. Кроме того, у короля были основания сомневаться в искренности морских держав. После уже упомянутых высказываний секретаря Фагеля и лорда Тревора, в руках короля Фридриха оказалась копия письма короля Георга, в котором английский монарх, в ответ на сетования Марии-Терезии о сделанных ею уступках, отвечал: «Мадам, что легко взять, легко и вернуть обратно». В достоверности данного письма существуют большие сомнения [49] , но оно определённо повлияло на последующие решения прусского короля.

И эти решения были приняты быстро. Король незамедлительно поручил своим министрам, Борке и Подевильсу, независимо друг от друга в письменной форме представить ему свои соображения относительно содержащихся в Вормсском трактате статей. Но министры не разделяли опасений короля. Борке, который прежде был посланникам в Вене и Лондоне и прекрасно разбирался в политике этих дворов, признавал, что Мария-Терезия никогда не забудет потерю Силезии, а Ганновер всегда будет ревниво относиться к Пруссии. Но он был уверен, что у Австрии сейчас нет возможности начинать новую войну, а Англия не откажется от гарантий Силезии, по крайней мере, до тех пор, пока Пруссия сама не нарушит положения Бреславльского мира. Борке считал, что упомянутые статьи Вормсского договора не угрожают Пруссии, и король не должен вступать в новую войну и рисковать ради помощи Франции, которая была слаба и на которую нельзя было положиться. Графу Подевильсу также казалось невероятным, что Австрия и Великобритания подвергнут себя новой опасности. Он также считал, что Вормсский договор не направлен против короля и советовал ограничиться запросами в Вене и Лондоне относительно его содержания, а также выразить в Лондоне удивление по поводу того, что англичане не сообщили о Вормсском договоре в Берлин, как должны были в соответствии с условиями Вестминстерского договора. Однако король Фридрих назвал эти соображения «брюлианой» и, как далёкой осенью 1740 года, был намерен осуществить свои решения, невзирая на мнения своих министров [50] . Насколько вескими были опасения короля, и насколько они могли оправдать нарушение договора и вступление в войну, в рамках данной работы останется за скобками. Однако заметим, что королю были известны лишь открытые статьи договора, и он имел основания опасаться тайных статей этого соглашения. Сейчас мы знаем, что эти подозрения не подтвердились. Также приведём аргументы австрийского исследователя Арнета, который оценивает австро-саксонский союз как исключительно оборонительный и возникший, напротив, из-за недоверия к прусскому королю. Этим Арнет объясняет военные приготовления в Богемии и Моравии.

Сразу после получения ответов от своих министров, король Фридрих составил весьма примечательный документ, в котором подробно разобрал аргументы в пользу готовящегося нападения Австрии и её союзников на Пруссию и здесь же сам попытался их опровергнуть. Во второй части документа король подвёл итоги этого внутреннего диалога и взвесил возможности, к которым можно было бы прибегнуть для отвращения угроз, и риски с этим связанные. Вывод, сделанный королём, был однозначным – Австрия при поддержке Великобритании, уже начиная со времени подписания Бреславльского договора, готовилась к его ревизии и после завершения войны против Франции готова будет напасть на Пруссию. В этой ситуации лишённой союзников Пруссии предстоит в одиночку противостоять целой коалиции держав, к которой король Фридрих, помимо Австрии и Англии с Ганновером, причислял, по меньшей мере, ещё Саксонию и Данию. Как писал король Фридрих тогда он «не найдёт никого для диверсии против королевы Венгрии…, а гаранты его договора либо очень мало, либо совсем не будут расположены ему помочь». Единственное средство, по мнению короля, с помощью которого можно избежать поражения, это заключить союзы с Францией, Россией и Швецией и уже в 1744 году, пока австрийские и союзные им войска заняты на Рейне и во Фландрии, нанести превентивный удар по Австрии и лишить её Богемии. По убеждению короля, если этого не сделать, «королева Венгрии всегда будет оставаться слишком сильной». Часть Богемии к северу от Эльбы прусский король рассчитывал присоединить к своим владениям. Ещё во время Первой Силезской войны на переговорах с бывшим королём Богемии Карлом-Альбрехтом и с Марией-Терезией король безуспешно пытался получить эти богатые богемские округа, которые, в качестве предполья Силезии, имели не только экономическое, но также стратегическое значение.

Как видно, выводы, сделанные в этом документе представляют собой разительную противоположность прежней внешнеполитической стратегии короля, направленной на поиск путей влияния на конфликт в рамках условий Бреславльского мира, при помощи нейтральной армии Ассоциации имперских округов. Можно утверждать, что с середины февраля король Фридрих принял решение о непосредственном вмешательстве в войну на стороне Франции, чтобы не допустить выхода её из войны. После этого конфликт вновь обрёл бы равновесное состояние, которое затем должно было быть закреплено статьями общего мира с непременным включением в них гарантий Силезии со стороны всех его участников. Также очевидно, что нарушение прусским королём мирного договора с Австрией освобождало другие стороны от его соблюдения, что, при неудачном исходе войны, могло повлечь за собой потерю не только Силезии, но также других территорий. Король Фридрих хорошо видел эту опасность, но считал, что бездействие будет ещё губительнее и потому «было бы глупостью не желать предотвратить несчастье, имея в руках средства от него защититься».

Основными условиями для исполнения данного смелого предприятия были боеспособная армия и наличие союзов с Петербургом и Версалем. Армия у короля была, а вторую часть задачи должна была решить дипломатия. От спасения Франции, которую он сам оставил два года назад ради Силезии, теперь парадоксальным образом зависело сохранение этого приобретения. Также для претворения в жизнь этого плана необходимо было заручиться союзом или, по крайней мере, нейтралитетом России. О необходимости поддержания добрых отношений с Россией говорил сыну ещё король Фридрих-Вильгельм [51] , а после силезского предприятия короля Фридриха роль России во внешней политики Пруссии ещё более возросла. В контексте противостояния с Австрией, позиция восточного соседа, обладавшего мощными вооружёнными силами и практически неуязвимого для ответного удара, приобрела для прусской политики критическое значение. Как указывает современный германский исследователь Духхрадт (Duchhardt) применительно к ситуации после Семилетней войны, союзные отношения с Россией являлись необходимым условием безопасности Пруссии, и король Фридрих, образно выражаясь, вынужден был постоянно сверять свои планы по петеребургскому времени [52] .

В австрийском министерстве также прекрасно понимали важность позиции России в противостоянии с Пруссией и поэтому в Петербурге развернулась напряжённая борьба за влияние на молодую императрицу Елизавету. Сама императрица, предпочитая государственным делам балы и маскарады, охотно препоручала их своему вице-канцлеру Бестужеву, часто подписывая поданные им документы, даже не читая их. При этом, несмотря на страсть к развлечениям, императрица Елизавета неожиданно проявила большую государственную мудрость, поставив Бестужеву важное условие – Россия не должна быть втянута в европейскую войну. Это условие ограничивало возможности, как самого вице-канцлера, у которого уже был опыт следствия и ссылки и который не желал его повторения, так и политических партий при петербургском дворе. [53]

Одним из эпизодов борьбы между партией Бестужевых во главе с вице-канцлером и его братом обер-гофмаршалом Михаилом Бестужевым и их противниками в лице барона Мардефельда, маркиза Шетарди, а также Лестока и Брюммера стал уже упоминавшийся ранее заговор Ботта-Лопухиных. В это время король Фридрих, в соответствии с принятым решением, настойчиво требовал от посланника в Петербурге барона Мардефельда добиться заключения Тройственного союза Пруссии, Росиии и Швеции [54] . Целью этого союза было не только сохранение в спокойствии восточных и северных границ прусского королевства, но и военная помощь во время будущей войны. При этом опубликованные статьи Вормсского трактата в Петербурге были представлены как доказательство двуличности английской политики. Однако, хотя отношения с Россией в конце 1743 года заметно улучшились, энергичные усилия Мардефельда по созданию Тройственного союза успехом не увенчались. Несмотря на содержащиеся в проекте договора заманчивые предложения гарантий голштинского наследства, вице-канцлеру Бестужеву удалось убедить императрицу, что обязательства по данному договору могут вовлечь её в бессмысленную войну.

Ни поддержка матери невесты наследника княгини Иоганны Елизаветы Ангальт-Цербстской, ни 150 000 талеров [55] , выделенные на подкуп королём Фридрихом, ни производство в чине брата лейб-медика императрицы Лестока, служащего в прусской армии, ни пожалование фавориту Елизаветы Разумовскому и будущему вице-канцлеру Воронцову титулов имперского графа – ничто не могло преодолеть сопротивления Бестужева. После раскрытия заговора Ботта-Лопухиных и участия, проявленного прусским королём по отношению к императрице Елизавете в этом деле, барон Мардефельд стал при русском дворе любимцем среди посланников иностранных государств и иногда, казалось, был близок к победе в этой своеобразной дипломатической дуэли с Бестужевым. Однако вице-канцлеру удавалось не только отражать направленные на него выпады, но и наносить ответные удары. Одним из них стало возобновление 4 февраля 1744 года русско-саксонского оборонительного союза, согласно которому стороны обязались к взаимной помощи против возможного агрессора, под которым очевидно подразумевалась Пруссия. Эта дипломатическая борьба при русском дворе продолжится ещё длительное время, и каждый раз императрица будет находить причины отложить подписание договора с Пруссией.

Другим непреложным условием для успеха нового внешнеполитического предприятия прусского короля был союз с Францией. Эта задача требовала осторожности. После заключения сепаратного мира в Бреслау любые прусские предложения в Версале рассматривались бы под призмой недоверия, учитывая к тому же совершенную незаинтересованность, проявленную прусским королём в отношении намёков, сделанных Вольтером. Здесь король Фридрих также решил прибегнуть к распространённому в те времена приёму и отправить к версальскому двору частное лицо, доверенного человека, не связанного с официальной дипломатией и не наделённого официальным поручением. Тайные посланники использовались для выполнения деликатных миссий и разного рода зондирований, где требовалось избежать лишней огласки и церемоний. Ранее, сразу после восшествия на престол, прусский король уже прибегал к секретной дипломатии, отправив своих доверенных лиц в Париж и Лондон [56] . И теперь, зная, что министр Амело и официальное французское ведомство по иностранным делам будут противодействовать эскалации конфликта, он стремился найти связи, ведущие непосредственно к королю Людовику. На роль тайного посланника король Фридрих избрал своего близкого друга генерал-лейтенанта графа Ротенбурга (Rothenburg), который ранее состоял на французской службе и имел влиятельных родственников при версальском дворе. Родственные связи графа позволяли королю Фридриху рассчитывать, что, минуя официальное дипломатическое ведомство, он будет принят на самом высоком уровне. С другой стороны, слова графа не имели официальной силы и, в случае возникновения непредвиденных сложностей, король легко мог объяснить их частной инициативой графа. Непосвящённым было легко объяснить причину поездки Ротенбурга необходимостью в лечении ран, которые генерал получил в сражении при Хотузице, и встречи с супругой, пребывавшей во Франции. Граф не был дипломатом, но это не должно вызывать удивления, так как в ту эпоху дворяне одинаково владели как шпагой, так и пером и часто меняли одно на другое. Отправка Ротенбурга во Францию вызвала серьёзную озабоченность в дипломатических кругах. Лорд Гиндфорд сообщал в Лондон из Берлина, что Ротенбург отправлен во Францию с большой задачей, но более точной информации ему получить не удалось. Впоследствии, так как в Берлине царили совершенно мирные настроения, а король был занят балами и маскарадами, в одной из следующих депеш лорд Гиндфорд успокоил английское министерство словами, что «король сам не знает, чего хочет».

Об истинной цели миссии графа Ротенбурга не знали даже прусские министры, включая Подевильса, Для соблюдения секретности он не получил от короля письменных инструкций. Однако из донесения Ротенбурга от 16 марта мы знаем условия, на которых прусский король рассчитывал договориться с Францией: 1. Объявление войны морским державам и активное её ведение, как на суше, так и на море; 2. Держать наготове армию в 40 000 человек у границ Ганновера, чтобы вторгнуться туда при необходимости; 3. Не заключать мир, пока король не вступит во владение землями, которые ему будут обещаны; 4. То же самое для Франции; 5. Северная часть Богемии со стороны Саксонии за Эльбой и оставшаяся у Австрии часть Верхней Силезии для Пруссии; 6. Остальная Богемия с Прагой для императора. Однако граф должен был вести себя сдержанно и не делать предложений первым, показывая, что Пруссия лишь готова оказать добрую услугу Франции, но не является инициатором переговоров. Такое поведение позволяло изначально усилить переговорные позиции короля Фридриха. Кроме того, неопределённость в отношениях с Россией заставляла прусского короля быть осторожнее. По заданию короля граф перед отъездом встретился с французским посланником Валори с целью выяснить, как во Франции могут отнестись к возобновлению отношений с Пруссией и получил обнадёживающий ответ, что такое великое государство, как Франция не знает чувства мести и руководствуется только интересами. Расширение владений прусского короля, добавил посланник, ничуть не противоречит французским интересам, особенно, если это будет сделано за счёт венского двора. Получив последние наставления от своего короля, 21 февраля 1744 года граф Ротенбург выехал во Францию [57] .