Чтение онлайн

К тому времени, как он переоделся и спустился вниз, Питер и вся команда давно уже ушли, и он даже бегом смог догнать их только за волноломом, почти у самых Джунглей. День был теплый и ветреный; река — иссиня-черная, вся в крупных пенистых беляках. Снаружи, в проливе, долдонил колокольный буй, а бакены под напором отлива все легли на бок, в сторону открытого моря. У каждого типа было свое название, красная монашка, черная банка, и настоящие моряки знали, какой из них что обозначает.

— Эй, Питер, подожди меня!

Питер повернул голову и в знак приветствия дернул подбородком вверх, но ждать не стал, потому что Херман Гольц тут же дал ему раза туда, куда полагается, просто так, по-приятельски, для смеха, и Питеру пришлось рвануть за ним следом в Джунгли. Первым с Эмброузом заговорил Песочник Купер: Песочником его звали за то, что он конопатый и рыжий, и за то, что волосы у него такие же курчавые и жесткие, как у его кобеля-чесапика, а еще у Песочника Купера руки были шершавые на ощупь, а голос — с легкой такой сипотцой, как будто ему в горло насыпали песку.

— Я слышал, ты сегодня домой прибежал весь в соплях.

Песочниковой шавки рядом не было, а Питер был. Эмброуз сказал:

— Враки.

— А Перс говорит, не враки.

— Так и было, весь в соплях, — подтвердил с расстояния в несколько ярдов Перс Гольц — Если бы Визгун тут был, он бы не дал соврать.

Эмброуз поразмыслил над тем, как они с Визгуном едва унесли ноги из Пещеры Сторожевых Псов, и улыбнулся.

— Это тебе так кажется.

— Это я точно знаю, ты, ссыкун!

Стерпеть подобное от мелкого засранца вроде Перса было уже никак невозможно. Эмброуз швырнул в него комком грязи, а когда в ответ полетела половинка устричной раковины, острая, что твой нож, все решили, что это уже слишком, и гнали Перса через всю Эрдманову кукурузную делянку. А потом вошли под сень деревьев.

Джунгли, так же как и Тайный Орден, имя обрели благодаря Эмброузу; они стояли на высоком берегу реки, между медицинским училищем и новым мостом. По правде говоря, это была рощица псевдоакаций, по размерам ничуть не больше школьного двора, ограниченная с двух не примыкающих к речке сторон Эрдмановой делянкой, а с третьей — восточно-дорсетской помойкой. Но выглядела она весьма таинственно из-за густых зарослей разнообразных ползучих растений и жимолости, которые сплошь покрывали землю и обвивали каждое дерево, и еще из-за целого лабиринта петляющих между деревьями тропинок. А еще там, прямо как в настоящих джунглях, стояла роскошная густая вонь: серые крысы и скворцы разлагались прямо там, где их накрыло действие отравы; шастали и гадили на тропинках лохматые ретриверы; иногда по случаю попадались надетые на кончик ветки или заброшенные кем-то в самую гущу вьюна маленькие, пакостные на вид штуковины, при виде которых Эмброуз принимался хихикать вместе со всеми прочими; а если раздвинуть стебли дикого винограда у корней дерева, любого дерева, то земля окажется усыпанной маленькими коричневыми катышками и косточками мышей-полевок: погадки, остатки совиных пиршеств. Это было самое захватывающее дух место на земле, из всех, которые знал Эмброуз, — в своем, конечно, роде. Если слишком глубоко вдохнуть здешний воздух, то могло и стошнить, но в должных, по вкусу отмеряемых дозах он обладал богатым, странно будоражащим вкусом. И если бы он только набрался смелости, он непременно спросил бы остальных, испытывают ли они, когда прячутся от неведомого Нечто в зарослях лиан, то же, что испытывает он: как здешний дух места давит им на мочевой пузырь.

С тарзаньими воплями они спустились к Логову, выстроенному из топляка, из найденного на свалке ковра, и замаскированному от посторонних глаз живыми лозами дикого винограда. Питер и Херман Гольц рванули ко входу наперегонки, и Питер непременно бы выиграл, потому что толстого Хермана мудрено не обогнать, но у него развязался шнурок на ботинке; в итоге они пришли нос-в-нос и разом нырнули головой вперед, чтобы скорее протиснуться сквозь лаз.

— Эй!

Забравшись в лаз по пояс, они остановились, сдали назад и мигом поднялись на ноги.

— Опа-на! — завопил Херман. Питер густо покраснел и пихнул его кулаком, чтобы заткнулся. Все уставились на вход в хибару.

Первым выбрался молодой человек, который Эмброузу показался незнакомым. У него были темные глаза и волосы, черные усики, и, хотя он был чисто выбрит, щеки отливали синевой из-за пробивающихся бакенбардов. На нем были белая сорочка, галстук и желтый пуловер под кожаной курткой, а на коленях чистых брюк — два грязных пятна; пол в Логове был земляной. Он выпрямился и хмуро оглядел мальчишеский полукруг, так, как будто вот-вот разозлится всерьез, — но потом ухмыльнулся и принялся отряхивать колени.

— Парни, прошу прощения. Не знал, что это ваша хижина.

Следом вылезла девушка. Шатенка со спутанными волосами, в лице ни кровинки, к пальто пристали кусочки сухих листьев. Парень помог ей выбраться, и она тут же, ни на кого не глядя, пошла прочь, засунув правую руку в карман пальто. Парень подмигнул Питеру и поспешил следом.

— Вот это да! — прошептал Херман Гольц.

— А он кто такой? — полюбопытствовал Песочник Купер.

Кто-то сказал, что это Томми Джеймс, прямиком с военно-морского флота.

Питер сказал, что если в училище об этом узнают, то Пегги Роббинс там больше не учиться, а Херман поведал о том, как его старшую сестру всего четыре месяца тому назад вот так же точно вышибли с курсов медицинских сестер.

— Они пошли все вместе купаться голышом на Шоул-крик, ночью, и сестренку вышибли, а всех остальных — нет.

И Сфинксы начали ржать и дурачиться насчет сестренки Хермана Гольца и насчет Пегги Роббинс с ее хахалем. Кое-кто хотел даже побежать за ними следом и устроить им кошачий концерт, но в конце концов все согласились, что Томми Джеймс, во-первых, местный, а во-вторых, крутой, так что связываться с ним не стоит. Кто-то сказал, что заметил у него на виске шрам.

Херман заголосил: «О, любовь моя!» и рухнул на Питера, который повалил его в густой вьюнок.

Чувствуя, как у него горят скулы, Эмброуз присоединился к общему веселью:

— Мы должны повесить тут табличку! Частное владение: лизаться строго воспрещается.

Все рассмеялись. Но как-то не так, как хотелось бы.

— Эй, пацаны! — просипел Песочник Купер. — Эмби говорит, что они там лизались!

Эмброуз тут же скорчил широкую ухмылку и закричал: «Обманули дурака на четыре кулака!»; потому что если кто-нибудь что-нибудь такое говорит, чтобы тебя наколоть, то потом положено сказать про четыре кулака, чтобы ты понял, что тебя накололи.

— Какие на фиг четыре кулака, — просипел Песочник Купер. — На спор, я знаю, что мы там найдем.

— Слушай, а ведь правда! — сказал Питер.

У Песочника был старый фонарик, который он всегда носил с собой на поясе, так что его пустили первым, а потом полезли Питер и Херман и все остальные. Едва ли не в ту же секунду Эмброуз услышал, как Песочник громко сказал: «Ни фига себе!» — и в Логове началась какая-то возня. Потом он услышал крик Питера: «Дай гляну!», а Херман Гольц начал эдак по-девчоночьи хихикать. Питер сказал:

— Я сказал, дай гляну, ты, придурок!

— Пошел ты на хрен, — отозвался придушенный голос Песочника Купера.

— Сам иди, и на хрен с хрена.

В общей суматохе Персу Гольцу удалось незамеченным прокрасться внутрь, но теперь кто-то из Сфинксов его заметил.

— Пшел вон отсюда, Перс. То-то я чую, чем-то тащит.

— От тебя и тащит, — нашелся мелкий.

— Давай, Перс, правда, иди отсюда, — приказал Херман. — От тебя воняет.

— От тебя еще хуже воняет.