Чтение онлайн

Честно говоря, я бы предпочла либо остаться в больнице на все это время, либо сразу вернуться в школу, потому что провести неделю дома под надзором отца — это какая-то особая форма пытки, которой никому не пожелаешь.

Чудом я пережила эту неделю, запершись у себя в комнате днем и ночью, старательно избегая отца и его бурных смен настроения, словно чумы.

Когда я вернулась в школу на следующей неделе, я ожидала потока насмешек и издевок.

Стыд — сложное чувство для меня, оно иногда буквально не давало мне жить.

Весь день я провела в липком, тревожном ожидании беды.

Но ничего не произошло.

За исключением пары любопытных взглядов и многозначительных ухмылок от игроков регби — ну да, они видели меня в одном белье — я осталась относительно невредимой.

Мне было трудно понять, как такой унизительный эпизод мог пройти молчанием.

Это казалось нелогичным.

Никто не упоминал тот инцидент на поле.

Будто его и не было.

Если бы не оставшаяся головная боль, я бы сама сомневалась, произошло ли это.

Дни сменялись неделями, а тишина оставалась.

Ничего никто не сказал.

Это больше не вспоминали.

Меня не трогали.

И у меня был покой.

Почти месяц прошел после случившегося, и я неожиданно оказалась втянутой в устойчивый ритм — рядом с Клэр и Лиззи.

Я впервые начала ловить себя на том, что рада идти в школу.

Это был самый странный поворот в моей жизни, учитывая, что большую ее часть я школу ненавидела. Но Томмен стал для меня чем-то вроде безопасного места.

Вместо обычного ужаса, когда я сходила с автобуса, я чувствовала только огромное облегчение.

Облегчение — уйти из дома.

Облегчение — быть вне зоны буллинга.

Облегчение — оказаться подальше от отца.

Облегчение — наконец дышать хотя бы семь часов в день.

Я привыкла справляться в одиночку, быть одной, сидеть одной, есть одной — ну, вы поняли.

Я была одна всегда, поэтому мое нынешнее положение, или, точнее, новый виток в моем социальном статусе, оказался неожиданным.

Говорят, в количестве есть сила, и я этому абсолютно верю.

Мне было лучше рядом с подругами.

Может, это подростковая неуверенность, а может, последствия прошлого, но мне нравилось, что теперь мне не нужно идти на урок одной, что рядом всегда есть кто-то, кто скажет, если у меня что-то в зубах.

Их дружба значила для меня больше, чем они могли себе представить. Она была моей системой поддержки, моей защитой в моменты паники и неопределенности.

В моей старой школе я была настолько напряжена и подавлена, что постоянно отставала и почти каждую ночь сидела допоздна, пытаясь нагнать материал.

Теперь, когда надо мной больше не висела угроза нападок, я легко справлялась с уроками, буквально проглатывала их.

Я даже сдала большинство предварительных экзаменов, кроме математики и бизнеса.

Сколько бы я ни учила, эти предметы мне не давались.

Но по естествознанию я получила первую А с самого первого года — и это меня утешало.

На обеде я сидела с девочками — не из жалости за столом брата и его друзей, а в настоящей компании.

У меня никогда не было такой нормальности.

Мне никогда не было безопасно.

Но теперь да.

И я подозревала, что он имел к этому отношение.

Джонни Кавана.

Ну правда, кто же еще?

У меня не было такого влияния. А значит — он.

Не могло быть случайностью, что весь инцидент будто стерли из памяти.

Я видела его много раз после того дня — проходя мимо в коридорах, в столовой — и хотя он никогда ко мне не подходил, он всегда улыбался, проходя мимо.

Честно говоря, я удивлялась, что он вообще мне улыбался, учитывая, как моя мама накинулась на него перед кабинетом директора.

Я не знала, стоит ли извиняться за ее поведение или нет.

Мама тогда сильно перегнула — почти угрожала ему. Но с другой стороны, из-за действий Джонни я попала в больницу, а потом на неделю осталась дома с отцом… В общем, я решила не извиняться. Да и было уже поздно.

Подойти к нему спустя почти четыре недели — это было бы странно.

От подруг — и шепотов в туалете — я узнала много нового о Джонни Кавана.

Он был в пятом классе — это я знала.

Из Дублина — тоже не новость.

Очень популярный — ну, этого сложно было не заметить, учитывая, как вокруг него всегда толпились люди.

Настоящий любимчик девушек — опять же, очевидно.

И, несмотря на его ужасную неточность на поле в тот день и то, что он меня травмировал, он считался отличным игроком.

Капитан школьной команды. А это — популярность, внимание, влияние на учеников и учителей.

О регби я не знала ничего, наша семья жила ГАА, и мне было наплевать на школьную иерархию, потому что я всегда была внизу. Но описания девочек никак не совпадали с тем человеком, которого встретила я.

С их слов он был агрессивным, надменным, вспыльчивым, невероятно красивым и с ужасным характером.

Высокомерный богатый спортсмен, одержимый игрой, который выкладывается на поле и ведет бурную жизнь вне его. Девушки постарше — якобы его слабость.

Может, все это и правда. Но мне сложно было соотнести эти слухи с тем, что я видела.

Память о том дне все еще была туманной, события — путаницей. Но его я помнила.

Помнила, как он заботился обо мне.

Как не отходил до прихода мамы.

Как прикасался — большими и грязными, но нежными руками.

Как говорил так, будто ему важно услышать меня.

Как слушал мои сбивчивые фразы, будто они значили что-то для него.

Я помнила и стыдные моменты — те, что потом не давали мне уснуть, заставляя краснеть и вспоминать обрывки слов и образов.

Те, о которых я боялась думать.

Конверт я сохранила. Тот, что нашла в шкафчике в первую неделю после возвращения — с каракулями на передней стороне: «От моих людей твоим».