Чтение онлайн

«Не будь интеллигенции, мы не имели бы ни понятия о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о че­ловеческом образе. Остались бы "чумазые" с их исконным стремлением расщипать общественный карман до последней нитки.

Идет чумазый, идет! Я не раз говорил это и теперь по­вторяю: идет, и даже уже пришел! Идет с фальшивою мерою, с фальшивым аршином и с неутолимою алчностью глотать, глотать, глотать...

Интеллигенция наша ничего не противопоставит ему, ибо она ниоткуда не защищена и гибнет беспомощно, как былиевполе...

Нет опаснее человека, которому чуждо человеческое, который равнодушен к судьбам родной страны, к судьбам ближнего, ко всему, кроме судеб пущенного им в оборот алтына. Таков современный чумазый. Повторяю... русский чумазый перенял от своего западного собрата его алчность и жалкую страсть к внешним отличиям, но не усвоил себе ни его подготовки, ни трудолюбия. Либо пан, либо пропал, -говорит он себе, и ежели легкая нажива не удается ему, то он не особенно ропщет, попадая вместо хором в навозную кучу. <...>

Чумазый вторгся в самое сердце деревни и преследует мужика и на деревенской улице, и за околицей. Обставлен­ный кабаком, лавочкой и грошовой кассой ссуд, он обмери­вает, обвешивает, обсчитывает, доводит питание мужика до минимума и в заключение взывает к властям об укрощении людей, взволнованных его же неправдами. Период помещичьего закрепощения канул в вечность; наступил период закрепощения чумазовского...» 340

Салтыков-Щедрин был плотью от плоти русской литера­туры и крайне негативно относился как к самому процессу развития капитализма в России, так и к его носителям — Колупаевам, Разуваевам, Тит Титычам. И русская интелли­генция была вполне солидарна с Михаилом Евграфовичем. Вправить вывихнутый сустав временивыпало на долю Сергея Павловича Дягилева, человека, который не только не осуждал буржуазные отношения, но и ощущал себя в них как рыба в воде. Он умело использовал в своей практической деятельности те невиданные новые возможности, которые нес с собой капитализм.

В апреле 1904 года Дягилев писал княгине Тенишевой о предстоящей Историко-художественной выставке: «Думаю таким образом представить всю историю русского искусства и русского общества. Полагаю, что наберется до 2000 пор­третов, подумайте, какие могут быть неожиданности, какие переоценки, целые эпохи могут всплыть, другие потерять фальшивое значение. Но дела - бездна бездн» 341. И Сергей Павлович блистательно сумел преодолеть эту бездну. В ход пошло всё: и его умение искать и находить деньги, произве­дения искусства, людей; и его способность грамотно исполь­зовать административный ресурс; и его уникальные знания о русском искусстве и русской жизни XVIII столетия. Работа над монографией о Левицком обогатила Дягилева бесцен­ным опытом по атрибуции художников и идентификации персонажей. Никто так хорошо не знал людей той эпохи и их визуальный образ, как Дягилев. В этом ему воистину не было равных. Дягилеву удалось заручиться поддержкой великого князя Николая Михайловича - дяди императора и известного историка, живо интересовавшегося событиями минувшего времени и опубликовавшего несколько томов исторических сочинений, посвященных эпохе императора Александра I и снабженных уникальными иллюстрациями. Бенуа называл его «самым культурным и самым умным из всей царской фамилии» 342. Великий князь стал председате­лем комитета будущей выставки. Заседания комитета прово­дились в его Ново-Михайловском дворце в Петербурге. Сама жевыставкадолжнабылаоткрытьсявПотёмкинскомдворце в Таврическом саду. Это был великолепный архитектурный памятник классицизма. Дворец много лет пустовал, его интерьеры, сохранившие аромат Екатерининской эпохи, не были изуродованы позднейшими переделками и переплани­ровками. Через посредство Николая Михайловича Дягилев сумел добиться высочайшего покровительства для своего исполинского начинания. Это был очень удачный, как сказали бы в наши дни, маркетинговый ход. «Это открывало нам и самые замкнутые двери и заставляло сдаваться и самых строптивых обладателей портретов» 343. Ссылаясь на покро­вительство императора Николая II, рассылая официальные запросы от имени великого князя Николая Михайловича, назначенный генеральным комиссаром выставки Дягилев сумел получить уникальный доступ к нескольким тысячам картин, находящихся как в императорских резиденциях, так и в дворянских усадьбах. Никто и никогда не предпринимал доселе столь грандиозных историко-культурных изысканий. Мужественно преодолевая большие неудобства и ужасную усталость, Дягилев лично посетил 102 провинциальные помещичьи усадьбы, о которых было известно, что там на­ходятся интересные старинные портреты. Фактически Сергей Павлович объездил всю русскую провинцию. Этот небывалый размах даже напугал великого князя. Деятельную помощь в обследовании петербургских и мо­сковских коллекций Дягилеву оказал Бенуа.

«В каждой русской семье, которая дорожила памятью своих предков, сохранялись портреты отцов и дедов — так было заведено искони. Писали их и русские художни­ки, и заезжие иностранцы. С начала XVII в. очень многие прославленные в Европе портретисты приглашались ко двору и писали членов царствующего дома и русскую знать. Портреты хранились во дворцах, министерствах, в разных учреждениях, в частных домах обеих столиц и во много­численных поместьях. В имениях часто сохранялись целые галереи предков — портреты, миниатюры, силуэты, иногда и бюсты порой людей ничем не замечательных и никому не известных, но подчас изображения необыкновенно интересные и ценные с исторической и бытовой точек зрения. Качество этих произведений, конечно, было самое разнообразное, но среди них были настоящие шедевры, многие из которых оставались неизвестными публике, так как были скрыты во дворцах (как, например, чудесные «Смолянки» Левиц­кого), в особняках нашей аристократии и в бесчисленных имениях. <...>

Время для того, чтобы разыскать эти скрытые сокровища, собрать и показать их, было самое подходящее, так как вме­сте с разными изменениями в быту, особенно помещичьей жизни, когда стали вырубаться "вишневые сады", наступило полное равнодушие к окружающему, и "культ предков" уже выдыхался. Оказалось, что это надо сделать и потому, что надвигалась первая революция, которую в то время мало кто предвидел. Дягилев же — я в этом уверен — ее предчув­ствовал и потому торопился» 344.

Дягилев и Бенуа выявили около 4 тысяч портретов, из которых почти 3 тысячи были отобраны для экспозиции, развернутой в Таврическом дворце, залы которого были специально приспособлены для демонстрации портретов. Не все отобранные портреты были показаны в экспозиции. Ка­талог выставки содержал описание 2300 портретов, сведения о художниках и об изображенных лицах; в последний момент устроители выставки отказались от экспонирования около 300 портретов 345. На выставке были представлены работы почти 400 художников, экспонировавшиеся портреты при­надлежали 500 владельцам 346. Лишь незначительная часть из этих портретов была известна по гравюрам, большинство же из них никогда и нигде не выставлялось. Впервые со столь исчерпывающей полнотой был представлен визуальный образ прошлого. История государства Российского зримо предстала перед восхищенными зрителями, олицетворен­ная в портретах главных и второстепенных деятелей Пе­тербургского периода Российской империи. Именно после этой выставки и под ее несомненным влиянием появились блистательные произведения мирискусников, посвященные событиям императорского периода истории России. Алек­сандр Бенуа «Прогулки императрицы Елизаветы Петровны» (1906), «Парад при Павле I» (1907), «В лагере екатеринин­ских солдат» (1909), «Торжественный выход императрицы Екатерины II в Царскосельском дворце» (1909), «Петербург при Петре Великом»(1910), «Утро помещика». Валентин Серов «Петр I» (1907). Евгений Лансере «Императрица Елизавета Петровна в Царском Селе» (1905), «Цесаревна Елизавета у Преображенских казарм 25 ноября 1741 года» (1911). Мстислав Добужинский «Учение солдат в Никола­евское время», «Город в Николаевское время. Провинция 1830-х годов» (1907-1909), «В военном поселении» (1911). Дмитрий Кардовский «Солдаты Петра Великого» (1907), «Смотр новиков» (1907), «Заседание Сената петровских времён» (1910), «Императрица Анна и её двор» (1907), «Бал в Москве 1820-х годов» (1911), «Оборона Севастополя» (1910). Борис Кустодиев «Освобождение крестьян. Чте­ние Манифеста в барской усадьбе» (1907), «В московской гостиной 1840-х годов. Люди сороковых годов» (1912). Даже второстепенные персонажи этих работ поражают своей иконографической достоверностью. Большинство этих классических произведений в 1908-1913 годах изда­тельство Иосифа Николаевича Кнебеля репродуцировало в серии «Картины по русской истории». Для земских школ, гимназий и реальных училищ великолепно напечатанные хромолитографии большого формата (61,0x83,0 см) стали прекрасными наглядными пособиями по отечественной истории.

Отныне любое обращение к прошлому стало невоз­можно без использования визуальных образов Историко-художественной выставки. Константин Сергеевич Станис­лавский, намеревавшийся поставить на сцене МХТ «Горе от ума», написал в апреле 1905 года: «Самое интересное теперь в Петербурге — это выставка портретов. В огромном Тав­рическом дворце собраны со всей России портреты наших прапрабабушек и дедушек, и каких только там нет! Это очень мне на руку, особенно теперь, когда мы хотим ставить Торе от ума" <...> Буду ездить туда каждый день и всё рисовать» 347. Сам Дягилев прекрасно понимал огромную ценность со­бранных в одном месте и в одно время портретов. Пройдет назначенное для выставки время, и портреты нужно будет вернуть их владельцам, они вновь разойдутся по отдален­ным и запущенным имениям и уже не будут доступны для исследователей. И тогда Сергей Павлович со свойственной ему энергией и настойчивостью предпринял титанические усилия, чтобы запечатлеть эти портреты на фотоснимках. К этой работе были привлечены крупнейшие петербургские мастера светописи - И.Н. Александров, Ф. Николаевский, К.К. Булла, К.А. Фишер. Некоторые экспонаты выставки погибли во время революции 1905 года, другие портреты пропали во время бурных событий Гражданской войны и двух мировых войн. До сих пор неизвестна судьба восем­надцати произведений Левицкого, которые в числе других его работ экспонировались на выставке 348. Фотографии и негативы не погибли, благополучно сохранились до наших дней, но они рассредоточены по нескольким хранилищам, и их целостное изучение еще ждет своего часа 349.

Организовав выставку в Таврическом дворце, Дягилев добился того, что еще недавно казалось невозможным: он соединил разорванную цепь времен, вправил вывихнутый сустав времени. Однако этот эффект был кратковременным и продолжался всего лишь несколько месяцев. Выставка открылась 6 марта, а закрылась 26 сентября 1905 года. По­сетители Историко-художественной выставки русских пор­третов убедились, что у России есть иная история, отличная от истории города Глупова. Былое не умерло, минувшее незримой цепью связано с настоящим, а прошлое пытливо вглядывается в настоящее и, кажется, хочет его о чем-то предупредить. На открытие выставки, на этот «парад исто­рии», прибыл Николай II, он около двух часов осматривал портреты и не произнес ни слова. Прошли годы, и уже в эмиграции Александр Николаевич Бенуа довольно точно объяснил причину не очень понятного молчания государя: «Ему могло показаться, что все эти "предки" таят какие-то горькие упреки или грозные предостережения. И ему, непо­винному в том, что таким создала его природа, стало от всех этих упреков и угроз невыносимо тяжело» 350. Уже началась первая русская революция — так называемая генеральная репетиция грядущей великой смуты. От царя ждали какихто слов и подведения каких-то итогов, но так и не дождались. Вместо него исторический итог Петербургскому периоду России подвел Дягилев.

Вскоре после открытия выставки Дягилев покихгул сто­лицу и на короткое время приехал в Москву, где 24 марта 1905 года 25 известных деятелей культуры почтили его обе­дом в ресторане «Метрополь». На обеде были художники Ар­хипов, Борисов-Мусатов, Константин Коровин, Серов, Юон; коллекционеры и любители искусств Мамонтов, Морозов, Щукин, а также поэт Брюсов и архитектор Шехтель. Цвет русской интеллигенции чествовал Дягилева — создателя «Мира искусства» и устроителя Историко-художественной выставки русских портретов. Это был акт высочайшего при­знания его заслуг. По сложившейся традиции во время обеда произносились речи. Ответ Дягилева был «печальный, лири­ческий и очень художественный» 351. Это был не проходной банкетный спич, а проникновенное философское размыш­ление о судьбах России. Дягилев, только что объездивший сотню дворянских гнезд, имел мужество трезво взглянуть в глаза грядущему: «Я заслужил право сказать это громко и определенно, так как с последним дуновением летнего ветра я закончил свои долгие объезды вдоль и поперек необъятной России. И именно после этих жадных странствий и особенно убедился в том, что наступила пора итогов. Это я наблюдал не только в блестящих образах предков, так явно далеких от нас, но главным образом в доживающих свой век потомках. Конец быта здесь налицо. Глухие заколоченные майораты, страшные своим умершим великолепием дворцы, странно обитаемы сегодняшними милыми, средними, не выносящими тяжести прежних парадов людьми. Здесь доживают не люди, а доживает быт. И вот, когда я совершенно убедился, что мы живем в страшную пору перелома, мы осуждены умереть, чтобы дать воскреснуть новой культуре, которая возьмет от нас то, что останется от нашей усталой мудрости. Это говорит история, то же подтверждает эстетика. И теперь, окунувшись в глубь истории художественных образов и тем став неуязвимым для упреков в крайнем художественном радикализме, я могу смело и убежденно сказать, что не ошибается тот, кто уверен, что мы - свидетели величайше­го исторического момента итогов и концов во имя новой, неведомой культуры, которая нами возникнет, но и нас же отметет. А потому, без страха и недоверья, я подымаю бокал за разрушенные стены прекрасных дворцов, так же как и за новые заветы новой эстетики. И единственное по­желание, какое я неисправимый сенсуалист могу сделать, чтобы предстоящая борьба не оскорбила эстетику жизни и чтобы смерть была так же красива и так же лучезарна, как и Воскресение!» 352

После этой выставки Дягилев уже не работал в России и занялся организацией Русских балетных сезонов в Париже. Однако ирония истории была такова, что другой человек, находящийся в это время в эмиграции в Швейцарии, с не­терпением ожидал момент возвращения в Россию. И его будущая деятельность в России не только «оскорбила эсте­тику жизни», но и принесла множество смертей, и ни одна из этих грядущих смертей не стала «так же красива и так же лучезарна, как Воскресение». Имя этого человека Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Его литературные пристрастия вполне соответствовали духу времени. Стихи Надсона Ле­нин знал наизусть и даже использовал их в качестве ключа для шифрованной партийной переписки 353. Щедрин был его любимейшим писателем. В пятидесяти пяти томах Пол­ного собрания сочинений Ленина произведения сатирика цитируются или упоминаются 176 раз: 165 раз до победы Октябрьской революции и лишь 11 раз - после победы. Это абсолютный рекорд. Произведения Толстого цитируются и упоминаются 20 раз, а Пушкина — только 14 раз.

Газета «Московские ведомости», носившая официаль­ный характер, в мае 1889 года так откликнулась на смерть Салтыкова-Щедрина: «В тяжелое смутное время конца семидесятых и начала восьмидесятых годов "сатира" Ще­дрина была таким же развращающим и разрушающим орудием в руках наших террористов, как их подпольные листки, заграничные брошюры и динамитные бомбы. М.Е. Салтыков знал это и не прекращал своих глумлений над теми мерами, которые правительству приходилось при­нимать в борьбе с революционным террором. Террористы того времени делились на нелегальных и легальных деяте­лей. Щедрин был, несомненно, самым ярким и даровитым представителем последней категории, принесший России гораздо больше нравственного вреда, чем первая» 354. Хотя этот отклик консервативной газеты, взявшей на себя «по­лицейские обязанности в литературе» 355, чем-то напоминает посмертный донос на знаменитого сатирика, в обвинитель­ном заключении старейшей русской газеты было много справедливого. Повторю, русские интеллигенты, всегда и везде критиковавшие действия правительства и саркасти­чески относившиеся к прошлому, воспринимали не только минувшее, но и настоящее Российской империи сквозь при­зму салтыковской сатиры. Окружающая действительность рассматривалась интеллигенцией как материализация всем хорошо известных текстов.