Чтение онлайн

В период 1815–1855 гг. официальная Россия жила в состоянии иллюзии своей принадлежности к Западу, ощущая себя его частью, причем частью самой могущественной в военном отношении. Для полного приобщения к Западу Николаю I не хватало, по его словам, всего лишь нескольких честных губернаторов.

Иллюзия могущества имела и плодотворные последствия. Именно в этот период национального самоуважения сформировались почти все литературные гении России. Н.В. Станкевич, Т.Н. Грановский и С.М. Соловьев создали русскую историографию, Н.И. Пирогов — медицину, Н.И. Лобачевский — геометрию и т. п. Россия Пушкина не испытывала комплекса неполноценности, Россия Гоголя судила о мировых проблемах, не нуждаясь в опоре на западные авторитеты. Все это обеспечило всемирное уважение России.

Россия при Николае I находилась в дружественных отношениях с Пруссией и Австрией, но, реализуя собственные планы на Ближнем Востоке, нажила себе врагов на европейском Западе — Британию и Францию. Началось первое «глухое противостояние», первая протохолодная война: Запад клеймил внутренние русские порядки, осуждал раздел Польши, указывал на опасность «длинной тени» огромной России, простертой на Запад. Особенно рельефно это противостояние с Западом проявилось после польского восстания 1830 г., европейских революций 1848 г., обострения восточного вопроса в 1844 и 1853 гг. Австрийский посол в Петербурге граф Фикельмон следующим образом объяснял Меттерниху суть российской позиции в отношении Польши: «Здесь господствует глубокое чувство, что Россия стала влиятельной и мощной только в свете падения Польши, и если когда-нибудь польские провинции выйдут из-под российского влияния, тогда она (Россия) снова превратится лишь в азиатскую державу. Это чувство здесь является основой всего» [219]. Напомним, что, когда Польша перекрывала России путь на Запад, русские землепроходцы прошли невероятный путь до Тихого океана, а когда Польша ослабела, Россия получила прямой доступ в центр Европы.

По поводу революций 1848 г. Николай I писал английской королеве Виктории: «Что осталось крепкого в Европе? Великобритания и Россия» [322]. По его мнению, они должны объединить свои силы, чтобы сражаться с революцией везде, где она поднимет свою голову. Но столь простая истина не вдохновляла Запад. Ощутив этот холод, русские современники освобождения Запада от наполеоновского единовластия оценили политику западных держав как неблагодарность по отношению к русским освободителям. Пушкин нашел отзвук в русских сердцах, отвечая западным клеветникам России:

Пушкинское «Иль мало нас?» еще повторится многократно в русской истории. Когда Пушкин спрашивал, «еще ли росс больной, расслабленный колосс?», он касался болевой точки страны, чье сознание старалось примирить победу над Наполеоном с очевидным историческим отставанием.

Как полагает Г.П. Федотов, «благодаря петровской традиции и отсутствию революционных классов, для русской монархии было вполне возможным сохранить в своих руках организацию культуры. Впав в неизлечимую болезнь мракобесия, монархия не только подрывала технические силы России, губя мощь ее армий, но и создала мучительный разрыв с тем классом, для которого культура — нравственный закон и материальное условие жизни. Красные чернила николаевской цензуры, по определению Некрасова, были кровью писателя. Этой крови интеллигенция не имела права простаты» [108].

Пробуждение от иллюзии было болезненным — Крымская война. Выступив в своем самомнении против едва ли не всего Запада, император Николай I достаточно быстро увидел крушение своей великой иллюзии. Запад переиграл восточного колосса по канонам своей науки. Парусный флот России не мог сопротивляться вторжению в Черное море англо-французских пароходов. Российские ружья стреляли на двести ярдов, а западные — на тысячу. К югу от Москвы не было железных дорог, ближайшая (у Севастополя) была английской. Английским и французским кораблям было достаточно трех недель, чтобы достичь Севастополя, а груженым фурам из центральной России — три месяца. Англия в те годы, имея лишь 2 % мирового населения, вела за собой мировую науку, производила 53 % железа, более 50 % угля в мире, по потреблению энергии превосходила Россию в 155 раз [62]. Промышленность России не давала нужного количества ружей, пушек и пороха. Министерство финансов предупреждало о грядущем банкротстве.

Поражение в Крымской войне показало степень отсталости России. Национальное унижение было полным.

Вне всякого сомнения, лучшие люди России осознавали отставание от Запада. Лев Толстой, добровольцем участвовавший в обороне Севастополя, после встречи с английскими и французскими ранеными пишет в своем дневнике, что каждый из этих солдат горд своим положением, осознает свою ценность для собственной армии, у них есть чувство собственного достоинства; он имеет хорошее оружие и он знает, как им пользоваться, он молод, но имеет представление о политике и искусстве. А у русских: бессмысленная муштра, негодное оружие, плохое обхождение, всеобщее невежество, ужасающая гигиена и питание; все это гасит последнюю искру гордости в человеке и даже дает ему, посредством сравнения, излишне высокое представление о противнике [378].

На поле сражения, воюя на собственной земле, демонстрируя безусловный патриотизм и готовность к самопожертвованию, русские отступили, потопив свой флот. Отсталая тактика, допотопная техника, отвратительное снабжение, нехватка всего, бездорожье, нечищенные ружья — об этом (признавая инженерный талант Э. Тотлебена, военный гений П. Нахимова и В. Корнилова) говорят русские и западные авторы [177].

В самый разгар Крымской войны выдающийся английский историк Т. Карлейл попытался объяснить удивительную покорность русского народа, жертвенно несущего свой крест, подчиняясь каждому, кто бы ни показывал сверху путь. Терпение русского народа Карлейл считал явлением особого рода — пассивной, негативной покорностью судьбе, проявляющейся в абсолютном отказе от хотя бы частичной ответственности. Даже гордые русские аристократы предпочитали уклоняться от ответственности и инициативы. Удивительная пассивность элиты и народа делала и автократора заложником общего неартикулированного движения [155].

Высший патриотизм, самоотверженность на протяжении целых столетий удерживали Россию — от правящих кабинетов до избы мужика — от капитуляции перед неблагоприятными обстоятельствами. Но горечь столь демонстративно нанесенного поражения высветила общую слабость страны: нищету находившейся в оковах крепостного права деревни, вопиющую слабость промышленности, горестное отставание науки. Шок от встречи с Западом вызвал смятение столкнувшихся с реальностью умов; поражение потрясло Россию, подточило цемент ее самоуважения.

До падения Севастополя в 1855 г. русский патриот еще мог утешаться победой 1812 г. и внушительными масштабами России на мировой политической карте. Поражение в Крымской войне принесло в Россию, осознание того, что, анестезируя себя историей и географией, страна, возможно, удаляется от главного русла мировой истории. Поражение «почвенников» и доказательство правоты западников не могли быть более убедительными. Россия, побежденная Западом, начала искать пути ускорения своей модернизации.

Правление императора Александра II началось с признания того, что для России губительно как самомнение, так и изоляция. На него оказывала воздействие не только горечь поражения в Крымской войне, но и учителя, просвещенная элита России. Для своего ученика, будущего царя, воспитатель — поэт В.А. Жуковский написал «Правила совершенного правителя»:

«Он должен уважать закон и порядок, и пусть его пример заставит других уважать их; закон, которым пренебрегает царь, не будет соблюдаться народом. Относиться с любовью к образованию и распространять его; ему (образованию) необходимо оказывать самую большую поддержку власти… Необразованная нация лишена достоинства, а слепые рабы могут легко превратиться в диких мятежников. Следует уважать мнение народа… Он должен любить справедливость. Подлинная сила суверена заключается в благосостоянии его подданных, а не в численности его солдат» [31].