Чтение онлайн

Кто были эти террористы? «Народную волю» составляли люди, не нашедшие применения своим способностям, в чьих талантах, как им казалось, Россия не нуждалась. Они зачастую полагали, что от них зависит ускорение процесса российской трансформации в западном направлении, в направлении прогресса.

В годы реформ впервые четко обозначается и широко распространяется слово «интеллигент». Интеллигентами стали называть не просто образованных людей, а тех, для кого идея, идеальное устройство и высокие мысли были выше собственного благополучия; тех, кто не мирился с монотонностью жизни и удручающим серым трудом без идеи и подвига. А идея, по большому счету, была одна: попасть в будущее, минуя западную «материалистическую ошибку», но усваивая достижения Запада. О прекрасных качествах русских интеллигентов сказано много и убедительно. Но есть и оборотная сторона этого явления. Ненависть к «постепеновщине» делала «интеллигентом» любого студента, взявшегося за великий ускоритель — бомбу народовольца, но почти отказывала в этом звании неутомимым гениям науки, таким, как Д.И. Менделеев, которые видели в труде, а не в демонстративном отвращении к методическому, будничному улучшению жизни главный путь в будущее.

Отличительной чертой русской интеллигенции стало ее явное отвращение к «царству закона» и легальной системе. Интеллигенты требовали «диктатуры сердца», а не ума, неподчинения правилам, статуту, суду. В.Г. Белинский говорил, что главным человеческим судией является сердце, а Наполеон утверждал, что сердце государственного человека находится в его голове. Именно эти два моральных правила отражают суть различий между Россией и Западом. Самый большой российский западник А.И. Герцен упрекал своих западных друзей в ложной вере в судебную справедливость. И в этом он был русским, со всем незападным сердцепониманием умозрительного мира. С точки зрения Герцена, как и его духовных наследников столетием позже, закон ужасен своим жестким непрощением, исключающим воздействие подлинно ценного в жизни — человеческого сочувствия, импульсивной теплоты, всепрощающего человеческого участия. Вера в правила, с одной стороны, и великолепное презрение к ним — с другой, различают Запад и Россию как ничто иное.

Форма (конституция) исторически становилась орудием самозащиты на Западе, закон — противодействием стихии всевластия.

«Под влиянием мещанства, — писал Герцен, — все переменилось в Европе. Рыцарская честь заменилась бухгалтерской честностью, изящные нравы — нравами чинными, вежливость — чопорностью, гордость — обидчивостью, парки — огородами, дворцы — гостиницами для всех имеющих деньги… Народы Запада тяжким трудом выработали свои зимние квартиры. Великие стихийные ураганы, поднимавшие всю поверхность западного моря, превратились в тихий морской ветерок. Христианство обмелело и успокоилось в покойной и каменистой гавани Реформации; обмелела и революция в покойной и песчаной гавани либерализма. С такой снисходительной церковью, с такой ручной революцией западный мир стал отстаиваться, уравновешиваться». Россия должна сделать бросок. «Европа перешла от скверных проселков к хорошим шоссе, а от них к железным дорогам. У нас и теперь прескверные пути сообщения — что же, нам сперва делать шоссе, а потом железные дороги?» [23].

Постепенность была чужда умонастроению русских во все века становления их государства. В этом плане Герцен не отличается ни от Победоносцева, ни от Ленина — оба не верили в западное царство закона, считая его лицемерием. Герцен в знаменитых письмах Ж. Мишле утверждает, что для русского крестьянина, возвращающегося из суда, в принципе не важно, осужден он или оправдан — и в первом, и во втором случае он видит «капризную тиранию случая», а не итог работы бесстрастной машины правосудия. Государство для русского — от крестьянина до высшего сановника — это «живая пирамида преступлений, злоупотреблений и взяток, покоящаяся на полицейском, мерзавцах, бездушных, бесконечно жадных немецких чиновниках, невежественных судьях — всегда пьяных… и все это покоится на шести сотнях тысяч штыков». Крестьянин предпочитает «выносить свое существование — только за это его можно осуждать» [23].

Не из этих ли слов вождя западников берут начало все перепутья русских гражданских войн? Выросший в «тепличных» условиях, никогда до своей революционной деятельности не бывший жертвой неправого суда, Герцен исходит лишь из одной посылки: живая совесть не может мириться с насилием над ближним. Этот высокий лозунг никак не связан с конкретной действительностью, например с осуществленной в России судебной реформой. При всем своем западничестве Герцен абсолютно твердо верил, что «Россия никогда не будет протестантской», что Россия никогда не будет «просто пространством». Эта немотивированная вера в нечто обязательно лучшее придавала крушителям повседневности счастливую уверенность в гарантированно лучшее будущее, что, разумеется, укрепляло дух революционного подвижничества.

Период 1855–1914 гг. оказался одним из наиболее цельных периодов в истории взаимоотношений России с Западом — от противостояния с Западом Россия пришла к союзу с ним.

Но этот путь был непростым. России следовало преодолеть негативное отношение Запада. Так, англичанин М. Уоллес в первом специальном британском исследовании, посвященном России, пришел к выводу, что «мы должны лучше знать Россию, чтобы избежать ненужных коллизий» [389]. Французский сенатор А. Мартэн в книге «Россия и Европа» (1868) утверждал, что Россия не является частью Европы и ее место — в Азии; русские — не славяне, не индоевропейцы, они принадлежат к тюркско-алтайскому племени, поскольку внешнее сходство русских с европейцами обманчиво, в реальности они далеки от европейской цивилизации — они суеверны, непригодны для просвещения, раболепны; их христианство не затрагивает внутреннего мира, от них нельзя ждать духовного роста.

В британской энциклопедии «Мир сегодня» о Российской империи говорилось: «Построена на нечестной дипломатии и на применении силы»; по счастью (для Европы), ее огромность «нивелируется ее долгами, а также скудостью ума и физической силы»; ее правители — тираны, ее общество стремится лишь к «поверхностной утонченности» [363]. А лорд Керзон, будущий британский министр, хотя и отмечал откровенность и дружественность русских, способность формирования братских отношений с представителями других рас, терпимость по отношению к мусульманам, великодушие к прежним врагам, но и писал о «некомпетентном управлении, коррупции и недостатках образования» [177].

Как писал англичанин Р. Чаркес, для наций Запада Россия XIX в. «оставалась загадочной и жестокой страной с оттенками варварства… Иностранец вступал в нее с чувством преследования тайны. Чувство тайны ослабевало внутри самой России, но среди всего, что казалось непроницаемо странным, западный путешественник обычно увозил с собой впечатление о продолжающейся изоляции российской жизни от западной, впечатление о сохранении в ней старой материальной отсталости» [157].

С точки зрения русофобов, решить русскую проблему Европа могла, лишь изгнав русских за Урал, что от имени Запада должна была сделать восстановленная Польша.

Несовершенный русский язык, утверждали русофобы, произвел на свет странную литературу, «исполненную тоски, отвратительных реалистических подробностей, питающую интерес лишь к вульгарным преступлениям», полностью лишенную чувства юмора, посвященную преимущественно «сочувствию всем грехам и страданиям» [174]. Это утверждение тем более поразительно, что уже написаны были «Анна Каренина» и «Война и мир», а И.С. Тургенев уже получил докторские регалии Оксфордского университета.

Но в это же время (во второй половине 60-х гг.) в России впервые создается антизападное движение, получившее благословение трона, — панславизм. Истоки панславизма видны в славянофильстве. Еще историк-славянофил М. Погодин с готовностью впадал в экзальтацию, не видя слабых сторон своей страны (1837): «Россия, какая еще страна может сравниться с тобой по мощи?.. Совсем недавно начали говорить о фабриках — и вот они уже созданы… Кого мы не в силах подчинить? Не зависит ли политическая судьба мира от нас?» [80].

Главным идеологом панславизма в России выступил Н. Данилевский, опубликовавший в 1868 г. серию статей, объединных позже в книге «Россия и Европа», где он утверждал, что Россия отличается от Запада как самобытная цивилизация, что исторически можно говорить о противостоянии славян романо-германцам, Западу, причем историческое время Запада заканчивается, он прошел пик своего влияния, и, следовательно, возникает шанс для славянской цивилизации [25].

В Москве при поддержке правительства в 1865 г. состоялся панславянский съезд, на котором говорилось о необходимости объединения всех славян под скипетром русского царя. Панславизм: одно из немногих явлений в русской истории, когда откровенно жесткие идеи (далекие от раннего славянофильства) получили достаточно широкую общественную поддержку. Это самоутверждение принесло России определенную славу в 1877 г. с освобождением Балкан от турецкого ига, но сыграло прямо против России в столкновении 1914 г. И этот период перемен показал еще более отчетливо, что в России почти сепаратно друг от друга существуют два слоя. Первый — правящий — воспринимал себя как часть Запада. Сотни тысяч русских из этого слоя ежегодно посещали европейские страны, непосредственно и ежедневно вступая в прямой контакт с реальностью, влиянием и идеями Запада. Основная часть образованной России знала и любила Запад. Как писал М. Погодин в 1860 г., «невозможно жить в Европе, не следя за нововведениями в физике, химии, финансах, администрации, идеями развития общества» [214].