Чтение онлайн

К трагической Русско-японской войне Россия пришла с той легкостью, которую проявлял Запад в своих отношениях с азиатским, африканским и латиноамериканским миром на протяжении многих столетий в ходе беспроигрышных кампаний. Тем более болезненным было поражение от азиатской страны.

Поражение России в войне с Японией, по словам П.Б. Струве, «пробило самые тупые головы и окаменелые сердца» — отставание России от Запада стало очевидным. В конечном счете только дипломатия России в лице С.Ю. Витте оказалась на высоте западных стандартов. Он с западной эффективностью провел мирные переговоры в Портсмуте, и это спасло Россию от судьбы тихоокеанского отверженного.

Третий (после петровского и екатерининского) период сближения с Западом связан с формированием Антанты — первого полномасштабного военного союза России с Западом.

Здесь важно отметить изменение демографической ситуации. Если в середине XVII в. население России (14 млн человек) составляло лишь половину совокупного населения Франции и Британии (27 млн), то к 1800 г. соотношение выровнялось — 36 млн российских подданных против 39 млн жителей Британии и Франции, а к началу XX в. оно изменилось в пользу России — 129 млн подданных царя и 79 млн человек, живущих в Англии и Франции. Уступая в индустриальном развитии, Россия по численности населения сравнялась с тремя крупнейшими странами Запада — Англией, Францией и США, вместе взятыми.

Разумеется, Россия очень отличалась от Запада по другим демографическим показателям: если во Франции на 1 кв. км территории приходилось примерно 150 человек, в Англии — 500 человек, то в России — менее 60 человек. Во Франции горожане составляли половину всего населения, в Англии — более двух третей. В России из 150 млн человек (ценз 1912 г.) в городах жили 16 млн, из них 2,5 млн промышленных рабочих. Несколько сотен больших заводов и несколько тысяч промышленных предприятий были островом среди моря 12 млн крестьянских домов.

Земельный надел среднего крестьянина в России, сколь ни мал он был, все же вдвое превышал надел французского крестьянина. Но урожайность была гораздо ниже. В средневековой Европе соотношение посеянного зерна и собранного урожая составляло 1:3, а в XVII в. 1:7. В Англии в XIX в. указанное соотношение было 1:10. А в России в конце XIX в. оно не превышало 1:3 при том, что кроме зерновых почти ничего не выращивалось. Только половина российских крестьян имела лошадь, и они не только кормили свои семьи, всю страну, но и поставляли на мировые рынки самый большой объем зернового экспорта.

В 1890-е гг. ежегодный промышленный прирост России достигал 8 % — самый высокий показатель в мире. В 1900–1914 гг. показатель ежегодного прироста составлял 6 % — наиболее высокий в Европе. Между 1890 и 1904 г. протяженность железных дорог в России удвоилась — с 30 тыс. км до 60 тыс. км. За последнее десятилетие XIX в. добыча угля увеличилась с 3 до 11 млн т, железной руды — до 4 млн т.

Особенностью российской индустриализации было то, что она проводилась за счет сельского хозяйства и стимулировалась не естественным ростом, а стратегическими соображениями. И планировалась сверху, о чем часто забывают современные трак-тователи «русского чуда» 1890–1914 гг. Этот гигантский индустриальный подъем России в 1887 г. начала группа высших государственных чиновников во главе с министром финансов И.А. Вышнеградским; ему наследовал в 1892 г. С.Ю. Витте. Рецепт был прост: продавать максимум зерна, умно распоряжаться вырученным капиталом — концентрироваться на развитии ключевых отраслей промышленности и строительстве железных дорог. Крестьяне оплачивали ту феноменальную индустриализацию, которую Вышнеградский, Витте и Столыпин осуществили в 1890–1914 гг. Крестьян обязали платить все налоги одновременно и только осенью. Это означало, что крестьяне были вынуждены продавать свой урожай государству по низким ценам. И периодические голодные бунты, когда крестьяне жгли амбары и усадьбу ближайшего помещика, показательные фермы и учебные животноводческие хозяйства можно объяснить страданиями модернизации, которые коснулись прежде всего русского крестьянина. Конечно, не случайно, что, получив рркья, миллионы опозоренных военными неудачами крестьянских сыновей по-своему решили судьбу страны в 1917 г. Они не были революционерами — насильственный прогресс довел их до бунта.

Стране была нужна сеть транспортных магистралей. Когда обсуждался проект Транссибирской железной дороги, Витте писал Александру III: «От берегов Тихого океана до высот Гималаев Россия будет доминировать не только в делах Азии, но и в делах Европы тоже» [18]. Витте считал, что торговля с Китаем будет одним из краеугольных камней российского могущества: связь Запада с огромной частью Азии будет зависеть от России, и это поднимет ее стратегическую значимость.

При помощи экономических и дипломатических связей Россия становилась протектором Китая. Она заплатила за Китай контрибуцию, наложенную на Китай Японией, ввела войска в Северный Китай, построила великую железную дорогу в Маньчжурии (КВЖД) и построила великолепный морской порт Порт-Артур, где по указу царя разместился наместник Дальнего Востока адмирал Алексеев. Впереди виделись безбрежные горизонты российской опеки над Азией. Никто не думал об особых препятствиях на этом пути.

Отметим роль интеллигенции России накануне эпохи испытаний. Жизнь и деятельность русской интеллигенции несла отчетливые черты трагизма. Ее таланты в конечном счете признал весь мир, но этот внешний мир едва ли ощутил бесконечный внутренний конфликт, который всегда составлял суть ее бытия. Она постоянно боролась с правительством (как с жесткой, почти внешней по отношению к своему народу силой), с западным влиянием (как безжалостно корежащим русскую душу), с невообразимыми тяготами жизни (воспринимаемыми почти с фаталистической покорностью), с тем, что интеллигенция называла мещанством. Отстаивая многие западные идеи, русская интеллигенция осуществляла своего рода жертвенный подвиг. Но наиболее острым и болезненным для нее был выбор между «великой Россией» и «великой демократией».

Географические размеры России, численность ее населения, постоянно увеличивающийся экономический потенциал и военная мощь гарантировали ей место великой мировой державы. Уже на Берлинском конгрессе (1878) понадобилось объединиться практически всему миру, чтобы ограничить растущее влияние рвавшегося вперед гиганта. Но фундамент могущества России не приобрел необходимой прочности. Россия проходила зону бурь: преобразование патриархального общества сразу в индустриальное. Абсорбция новых идей и институтов часто означала перелом судеб, разрыв связей между людьми, потерю многих традиционных ценностей и не могла не быть болезненной.

С началом строительства в 1891 г. Транссибирской магистрали начинается четвертьвековой подъем русской промышленности. Темпы экономического роста России в тот период действительно впечатляют. После своего рода паузы между правлениями Павла I и Александра II технический гений восточных славян, обогащенный немецким, французским, бельгийским опытом, начинает проявлять себя: сеть железных дорог, самый крупный в мире нефтяной комплекс вокруг Баку, угледобывающий гигант Донбасс. Приближение к Западу по экономическим показателям порождает последнюю в царской России плеяду убежденных и софистичных западников в традициях Грановского и Герцена, в первую очередь это профессор истории П. Милюков, развивший идеи либерального западничества в сфере политической эволюции России.

Четырехвековая азиатская экспансия России не означала усиления влияния на нее Китая, Индии и исламского мира. В 1900 г. Россия была как никогда близка к Западу по распространению определенных идей, но в то же время далека от западных стандартов жизни. Если доля Европы в мировом промышленном производстве за полтора века увеличилась с одной трети до двух третей, то доля России возросла с 5 до менее 9 % общемирового объема (табл. 3).

Таблица 3. Доля мирового промышленного производства (в % за 17Я)—1900 гг.)

Источник; Kennedy Р. Rise and Fall of the Great Powers. N.Y., 1988. P.190.

Европа, а не Азия была ближайшим к России (цивилизаци-онно) регионом. К началу XX в. поколение Витте и Столыпина, поколение железных дорог и быстрого развития городов решительно отходит от интеллектуальной настороженности Победоносцева и Достоевского в отношении соседнего западного региона, принимая в качестве аксиомы то положение, что у России нет соответствующей ее росту и потребностям альтернативы союзу с наиболее развитыми европейскими государствами. Реальность отставания, осознание того, что доморощенная гордость может оказать дурную услугу России, в очередной раз привели к тому, что на рубеже веков Россия делает несколько шагов в направлении Запада. Тем, кто еще питал иллюзии в отношении «своего пути», позорное поражение в войне с Японией осветило подлинную картину состояния России.