Чтение онлайн

Среди талантов «серебряного века» были и те, кто осознавал роковые особенности России. Так, Андрей Белый видел смысл современной истории в конфронтации Европы и Азии, в которой Россия занимает промежуточное место. Как и поэт В. Брюсов, он склонялся к пессимистической мысли, что Азия все же одержит победу.

В то время когда российская индустрия в 1892–1914 гг. делает феноменальный бросок вперед, позднее славянофильство находит новых сторонников. Идеи славянофильства — верность собственным традициям, менталитету, цивилизационным основам преобладающе крестьянской страны — стали основой созданной в начале XX в. партии социал-революционеров (эсеров). Одной из главных целей этой самой массовой русской партии (впоследствии трагически сведенной на нет) было сохранение русских особенностей при стойком критицизме в отношении чужеродного, иностранного: французское характеризовалось как жестокое, искусственное, абстрактное, отчужденное; испанское представлялось как фанатичная гордыня, предрассудки, холодный аристократизм; германское виделось излишне рационалистическим, плоским, лишенным возвышенного; американское было не что иное, как шокирующий материализм, примитивный рационализм, подчиненность легальной системе. Так можно сформулировать катехизис самого позднего славянофильства.

Поздние славянофилы и почвенники в лице К.П. Победоносцева, Н.Я. Данилевского, Р.А. Фадеева, Н.П. Игнатьева и их своеобразных наследников — эсеров, выразили свое неприятие Запада с двух противоположных полюсов: государственно-охранительного и антигосударственно-революционного. И те и другие не видели для России выгоды в союзе с Западом, разделяя критические в отношении Запада идеи: парламентские республики означают лишь диктатуру политических коалиций, индивидуализм губит нравы, раздел земли лишает общество и отдельных людей моральной основы, партийная система ведет к коррупции, западная демократия — раздолье для беспринципного политиканства.

Три последних царя из династии Романовых решили войти в индустриальную эпоху на основе ограниченного заимствования западного технологического опыта при сохранении «исконно русской» системы правления, т. е. самодержавия. Император Александр III постарался мобилизовать русские традиции в архитектуре, живописи, музыке. Он сконцентрировал свой интерес на русской культуре, который позже будет определен как «национальное самосознание». Скромный и малоэнергичный Николай II наполовину имитировал отца, наполовину деда. При Николае II в правящем слое утвердилась некая «срединная» идея: экономические перемены неизбежны и желательны, так как Россия принадлежит к европейскому центру мирового развития, но, приобщаясь к мировой технологической культуре, Россия должна сохранить свое уникальное внутреннее своеобразие, не разрушить его под напором западных идей индивидуализма, денежных отношений и демократии.

В России довольно долго не возникало самоощущения особого мирового центра, так или иначе отдельного от Запада, Европы. Это можно объяснить по меньшей мере двумя причинами.

Во-первых, блистательная русская культура XIX в. вывела общественную мысль и интеллектуальный престиж страны на мировой уровень. Общечеловеческие ценности Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Тургенева были признаны в западном мире и как бы уничтожили сомнения в будущем всеевропейском единстве. Читающая Россия чувствовала себя причастной к литературному и к общецивилизационному процессу, сближавшему Россию с Западом.

Во-вторых, пока раздел Польши служил прочной основой дружественных отношений с Германией и пока в Берлине не родилась мечта о всеевропейской гегемонии, армия и престол считали, что граница с Германией — это мост на Запад, а не преграда на пути в него. Пока союз и дружба с Германией были гарантированы (что позволяло расширять территорию на Восток), Россия ощущала себя частью европейского комплекса, пусть и особенной частью. (При этом кайзер Вильгельм II стремился убедить Николая II, что «великая задача будущего России — культивировать азиатский континент и защищать Европу от набегов желтой расы. В этом ты всегда найдешь мою помощь». Одновременно Вильгельм говорил своим помощникам: «Мы должны привязать Россию к Восточной Азии так, чтобы она меньше обращала внимания на Европу и Ближний Восток» [131].) И только тогда, когда Германия стала оценивать Россию как часть «штальринга» (стального кольца) своего окружения, в российском общественном сознании начали созревать идеи особого мирового геополитического положения страны.

Более всех формированию этого геополитического самосознания на рубеже XIX и XX вв. способствовали философ Вл. Соловьев, географ И. Мечников и поэт В. Брюсов. Они разрушили представление о необратимой предопределенности развития огромного мира путем вестернизации и показали, что Запад в будущем может столкнуться с тем, чего не было уже четыреста лет — с жестким, упорным и имеющим шанс на успех сопротивлением Западу.

Возможно, первый шаг сделал Вл. Соловьев, который в своей диссертации «Кризис западной философии» ставил задачу «соединить логическое совершенство западной формы с духовным созерцанием Востока» [88], ибо поодиночке они могут родить чудовищ. Он противопоставлял Западу не Россию, а Восток. В 1890 г., когда «японское чудо» себя еще не проявило, а Китай был ослаблен, Соловьев в работе «Китай и Европа» предсказал, что христианская Европа напрасно надеется найти союзника в вестернизирующейся Японии и рассчитывает на быструю колонизацию Китая. Еще более отчетливо философ предвосхитил будущее в строках работы «Панмонголизм» (1894). И в последней, своего рода геополитической работе «Краткая повесть об антихристе» (1896). Соловьев уже прямо называет Японию лидером азиатского подъема, противостоящего Европе. Разумеется, не стоит абсолютизировать, преувеличивать прозрения философа, но он как бы заложил первый камень сомнений: волны всемирного воздействия Запада встречает мощный восточноазиатский риф. В свете этого нового явления Россия начинает ощущать себя не только проводником идей Запада, но и своего рода жертвой этих идей. Это происходит на фоне укрепления позиций России в Азии: в Сибири в 1910 г. численность русского населения увеличилась до 5,5 млн человек.

При этом возникает видение России не как простого продолжения сферы влияния Запада, а как региона, граничащего с носителями вызова Западу. По теософической схеме Соловьева, Восток и Запад должны дополнить друг друга. Восток верит в Бога, но не верит в человечество, Запад верит в человечество без Бога. Гармонию может дать лишь сближение этих схем. Но Восток обречен, если будет полагать, что человек создан по подобию Божьему, будучи при этом управляем кнутом. Запад обречен, если будет полагать, что человек — это безволосая обезьяна, но при этом ожидает от него, что он отдаст жизнь за друзей. Россия должна учиться у Запада, а Западу необходимо обрести духовность. Соловьев призывал Александра III стать новым Карлом Великим и объединить мировое христианство — православие, католичество и протестантство, видя в этом гарантию от столкновения Запада и Востока. Проект объединения был поддержан Папой Римским. Вл. Соловьева называют наиболее активным объединителем христиан в XIX в.

Выдающийся географ своего времени И. Мечников, сотрудник гениального французского географа Ж.Ж. Реклю, определяя географические особенности России, пытался объяснить ее развитие и геополитические задачи спецификой ее территории и климата. Он первым показал общность русской лесостепи: Восточно-Европейская равнина — казахская степь — Приморье. Это выделение России как своеобразного региона содействовало образованию и воспитанию нового типа политиков и стратегов, рассматривающих Россию как материк сам по себе.

Поэт В. Брюсов был наиболее талантливым выразителем идей «века империализма». Он придал некий пафос отдельному от Запада (Европы) восприятию России. Геополитическое единство и единая устремленность Российской империи были для него аксиомой. Будучи сторонником «единства почвы» в противовес «единству крови», он своим талантом придал российской геополитике логичность и привлекательность. В отличие от предшествующих поколений российских интеллигентов Брюсов воспел глобальные интересы Российской империи. Он отверг западный либерально-демократический идеал политического устройства, считая его непригодным для огромной России. Брюсову был не столь важен тип политического устройства страны — важнее была ее способность отстоять свою самобытность, свое место на земле — как на Западе, так и на Востоке. В своем мировидении Брюсов выделял два мировых антагониста, две главные силы внешнеполитической эволюции мира — Британию и Россию, первую как хозяйку моря, а вторую — суши.

Брюсов со всей силой своего поэтического и геополитического таланта поставил сугубо «незападную» задачу для России, воспринимаемой им как независимый от Запада субъект мировой политики. «Ее (России) мировое положение, вместе с тем судьба наших национальных идеалов, а с ними родного искусства и родного языка зависит от того, будет ли она в XX в. владычицей Азии и Тихого океана» [13]

Не слияние с Западом, а концентрация сил для превращения Тихого океана в «наше озеро» — такой видел Брюсов историческую перспективу для России. Союз Японии с цитаделью Запада Британией он оценил как краткосрочный (в чем не ошибся). Главное в геополитических исканиях Брюсова было то, что он впервые указал на политическую силу Азии, начавшую мобилизацию против Запада: «Гул японских побед пронесся далеко по Азии, всколыхнул не только Китай, но даже, казалось бы, чуждую Индию, нашел свой отголосок и в странах ислама, почувствовавших, что борьба идет с общим врагом… Панмонголизм и панисламизм — вот две вполне реальные силы, с которыми Европе скоро придется считаться» [13].

Брюсов полагал, что придет время, когда в пантеоне высшей культуры (пока западной по характеру) Шекспира, Рафаэля и Платона заменят Саади, Утамаро и Конфуций. «Ветхие страны проснутся от векового сна, и Запад ощутит угрозу своей гегемонии» [13].

Когда на Востоке опирающаяся на союз с Британией Япония в 1904 г. начала войну против России, русским геополитикам и стратегам пришлось думать о противостоянии этой незападной державе. Поражение в войне с Японией перевернуло в сознании русских геополитиков базовые представления об устойчивом мироздании. Это поражение впервые воочию показало «незападную» сущность России: Запад, начиная с XV в., не проигрывал войн. После маньчжурской трагедии, поражений под Ляояном, Мукденом и в Цусимском сражении Россия стала терять столетнее посленаполеоновское высокомерие и больше думать о себе скорее как об объекте западного влияния, чем как о его субъекте.