Чтение онлайн

В конце XIX в. возобладавшее на Руси западничество разделилось на два вида — либеральные западники (от марксиста П.Б. Струве до царского окружения), считавшие, что в России нужно ослабить косное германское влияние за счет вольнолюбивого франко-британского духа, и радикальные западники (социал-революционеры и марксисты всех оттенков), мечтавшие совершить совместно с германской социал-демократией исторический бросок в бесклассовое будущее, минуя капиталистическую фазу развития. В отличие от славянофилов западники верили в возможность перенесения на русскую почву западного опыта без общенационального раздора. Они (при всей пестроте их взглядов) объясняли особенности направленного на сближение с Западом развития России тем, что на ее историческом пути отсутствовало настоящее средневековье, создавшее эмбрионы всех позднейших политических институтов. Строители громадного государства — Иван III и Романовы — пришли на политически почти девственную почву. Следовательно, Россия должна заимствовать у Запада результаты его тысячелетнего развития, прививая чужие политические формы на собственной почве.

Западники полагали, что возможно превратить Россию в государство западного типа — экономически, идейно, политически. Сменивший С.Ю. Витте на посту председателя Совета министров 43-летний П.А. Столыпин, превосходный организатор, обладающий широким кругозором и неистощимой энергией, принял власть в критический момент. Об этом времени английский посол сэр Артур Николсон писал своему министру иностранных дел Грею (3 июля 1906 г.), что, если крестьянские бунты будут поддержаны забастовками рабочих, «последует катастрофа, равной которой не знал мир» [306]. Николсон считал Столыпина «…самой примечательной фигурой в Европе… Он страстно любил свою страну и более всего желал провести ее безопасным путем сквозь беды и трудности, вставшие перед ней».

Столыпин легитимизировал частную собственность на землю, начал процесс раздела общины, выделения хуторян — русских фермеров. Крестьянин получил землю, он освобождался как хозяин от прежних ограничений. Предполагалось, что передача крестьянам земли в частную собственность поможет сформиро-ватъ у народа буржуазный индивидуализм — основу западного образа жизни. Будущее России зависело от того, насколько успешным будет этот шаг, будет ли создан массовый слой землевладельцев как стабильная основа государства, сдерживающая экстремистские политические тенденции. Столыпин, по его словам, хотел положиться «не на пьяных и слабых, а на трезвых и сильных» (обращение к Государственной Думе 5 сентября 1908 г.) — на 7,3 млн индивидуальных крестьянских хозяйств. Самоуправление и суверенность личности стали целями, к которым с большими трудностями, преодолевая традиции, объективные обстоятельства и косность, двинулась Россия. У Столыпина не было особых иллюзий, он знал, что для подлинной реализации его аграрной реформы необходимо «двадцать лет покоя» — целое поколение.

До 1914 г. в западнически настроенных кругах существовала надежда, что либеральные, прозападные тенденции постепенно трансформируют социальную структуру России, изменят внутренний ценностный климат и преобразуют политические институты. Россия 1914 г. была далека от России 1861 г. — она уже прошла, может быть, больший путь, чем многие из догоняющих Запад наций: за 33 года она преодолела дистанцию от четверти британского производства до более чем его двух третей (табл. 4). Казалось, Россия встала на путь, с которого ее уже ничто свернуть не могло.

Таблица 4. Индустриальный потенциал основных государств между 1880–1913 гг. (уровень Британии в 1900 г. принят за 100 %)

Источник: Kennedy Р. Rise and Fall of the Great Powers. N.Y., 1988. P. 259.

Будущее обещало быть еще более ярким. Всеобщее образование преобладающе неграмотного в то время народа планировалось ввести в 1922 г. Но к этому времени в Оксфордском университете рже в течение семи веков формировалась британская элита. Эволюция правительства в демократическом направлении шла медленно, но трудно было оспаривать и ощутимость этого движения: земства, дума, пресса, суд присяжных.

Ставший лидером прозападной политической фракции П. Милюков, председатель ЦК партии кадетов, немало ездил по Англии, Франции и США с лекционными турне, вырабатывая в ходе знакомства с Западом свои взгляды, формируя свое видение России как ученика, а в дальнейшем Партнера западного мира. Возможно, Милюков был первым теоретиком и политиком, предложившим Соединенные Штаты Америки в качестве модели развития. Частично благодаря ему теоретические взгляды будущего президента США Вудро Вильсона стали известными в России даже несколько раньше, чем широкому кругу в США. Коллеги Милюкова, такие, как М. Ковалевский, П. Виноградов, были экспертами по западному праву и парламентаризму, признанными в лучших американских и британских университетах.

Помимо кадетов, прозападной ориентации придерживалась и вторая крупнейшая буржуазная партия — «октябристы» (название этой партии произошло от даты подписания царем Манифеста 1905 г. о создании Думы — 17 октября), возглавляемая А.И. Гучковым. Кадеты и октябристы составили основу достаточно популярной в русском обществе прозападной коалиции, поддерживающей союз с Англией.

Г. В. Плеханов, родоначальник русского марксизма, отбросил все сомнения относительно общего с Западом пути России. Уже в 1884 г. он пришел к убеждению, что России не избежать капиталистического развития, а следовательно, «она в одной лодке» с Западом. Плеханов доказывал восприимчивой русской публике, что рассуждения об особом пути России — романтические бредни. Действительно, экономический рост России в 90-х гг. свидетельствовал об огромном прогрессе, время убежденности в «особом», общинном пути ушло, уступая место уверенности в том, что Россия твердо встала на путь европейского развития. Особое значение Плеханов придавал Петровской эпохе как решающей для развития России: «Старая Россия московитов имела полностью азиатский характер. Ее нравы и обычаи, психология жителей и система управления были противоположны Европе и были очень близки Китаю, Персии, Древнему Египту. Чаадаев был прав в своих мрачных оценках… Удачей страны было ее географическое расположение не в Азии, а в Европе, что и позволило Петру пробить окно в Европу» [79].

Так возникло особое течение русских западников, объединившее тех, кто считал, что неверно сомневаться в общности западного и российского развития — это объективный ход истории. Россия становится частью мирового рынка, стремительно входит в мир индустрии и торговли, требующих от русского народа несомненных западных качеств. И вопрос только в сроках, в которые Россия выйдет на стадию развития, адекватную западной, капиталистической.

Марксизм занял прочные позиции в России в первую очередь благодаря своему высокому интеллектуально-культурному уровню, размаху марксистского мирообъяснения. Психологический порыв был еще более мощным — в марксистской теории люди становились творцами истории. С.Н. Булгаков писал: «Я сказал себе: люди будут богами, и к такому же выводу пришли другие» [14]. Но, может быть, важнее всего было то, что для читающей России это был последний интеллектуальный продукт Запада; для молодежи, воспитанной на западных идеях, это была новейшая страница западной социальной науки. В этом признавались Г.В. Плеханов, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, М.И. Туган-Барановский, С.Л. Франк и многие другие.

Но в то же время появились деятельные ликвидаторы российского отставания от Запада посредством применения силового рецепта — В.И. Ленин, Ю.О. Мартов, А.Н. Потресов, П.Б. Аксельрод. Они ставили вопрос не о точности избранной исторической схемы — их занимали пути ее реализации.

В 1898 г. П. Струве написал Манифест РСДРП, и русская максималистски прозападная партия на своем первом съезде возвестила о своем существовании.

С одной стороны, атмосфера начала XX в. говорила об идейной победе прозападного курса в России. Искусство «серебряного века» отличалось обращенностью к миру. Русские меценаты покупали творения французских импрессионистов, считая их не диковинными фантазиями декадентского Запада, а выражением родственного движения мысли и чувства европейских соседей. У русских побеждает психология органического единства с Западом. И как было не предаться этой иллюзии, если весь Париж рукоплескал русским балетным сезонам Дягилева, Фаберже творил для всей Европы, русские футуристы были уверены, что они возглавляют не национальный, а мировой процесс, а их журнал «Мир искусства» был средоточием мировой эстетики.

С другой стороны, в начале XX в. стало очевидно, что своеобразие России, ее цивилизации проявилось более всего в ее культуре. «Серебряный век» русской культуры стал высшей точкой раскрытия своеобразия восточнославянской цивилизации. Интенсивность культурной жизни была чрезвычайной. Как свидетельствовал А. Блок в 1910 г., «в промежутке от смерти Вл. Соловьева (1904. — Ау.) до сего дня мы пережили то, что другим удается пережить в сто лет». Сам Вл. Соловьев писал: «Никогда, быть может, мы не прислушивались с такой жадностью к отголоскам эллинского миропостижения и мировосприятия» [90]. В статье «О веселом умении и умном веселии» он характеризовал происходившее в русской культуре периода кануна первой русской революции как русский ренессанс. Поляк Ф.Ф. Зелинский в предисловии к изданию своих лекций «Древний мир и мы» (1905) писал о занимающейся заре славянского Возрождения, следующего, по его мнению, за итальянским Ренессансом и германским Возрождением XVIII в. Энтузиасты этого славянорусского Возрождения создали «Союз Третьего Возрождения» [29] (философ А. Топорков издал в 1915 г. трактат под названием «Идея Славянского Возрождения»).