Чтение онлайн

С началом военных действий группа украинских националистов создала под руководством германского генерального консула во Львове Б. Хайнце Лигу освобождения Украины. Германия постоянно оказывала Лиге финансовую помощь. Отделения Лиги работали под прикрытием германских посольств в Константинополе и Бухаресте, откуда агенты засылались в Одессу и другие черноморские порты. Была создана целая библиотека литературы на немецком языке о значении Украины и ее экономических возможностях. Такие деятели кайзеровской Германии, как Пауль Рорбах и Альберт Баллин, возглавили «украинскую партию» среди немцев, утверждая, что в Киеве лежит ключ к общеевропейской победе Германии. Геополитики в Берлине обратили свое внимание и на другие регионы великой евразийской державы. С немецкой методичностью стал стимулироваться прежде не проявлявший себя сепаратизм Закавказья и Средней Азии. С этой целью мобилизовывались представители различных национальностей Российской империи, застигнутые войной в Центральной Европе. Именно в это время в Константинополе был создан фонд, целью которого было поднять Грузию против России.

Американский посол Дж. Френсис отмечал, что ко времени его прибытий в Петроград (1915) Россия жила исключительно войной (рекруты проходили военную подготовку прямо под окнами американского посольства). Все население огромной империи — от министра двора до последнего чиновника — находилось под прессом сложившихся обстоятельств — комбинации изоляции и мобилизации. Психологически ситуация была, так сказать, «здоровой» — повсюду царила ненависть к Германии. Горожане, особенно купцы, убеждали всех, что Германия на протяжении столетий обогащалась за счет России. Чтобы разжечь дух мщения, напоминали о торговом договоре, навязанном Германией России в трудное время войны с Японией, словно Россия не могла от него отказаться или пренебрегла более привлекательной альтернативой. Индоктринация общества, базирующаяся на убеждении, что в бедах страны виноваты иностранцы, достигла такого уровня, что, начиная с императора и кончая мелким купцом, все были полны решимости не позволить ни одной державе занять в России такие же доминирующие экономические позиции, какие занимала Германия накануне 1914 г.

Оценив экономическое состояние России, американский посол пришел к выводу, что разрыв связей с Германией дорого стоил России — эти связи были жизненно важными для нее. Кроме того, он увидел решимость Лондона укрепиться на российском рынке: «Англия желает, чтобы все внешние сношения России коммерческого или финансового характера проходили через Лондон» [198]. Скорость, с которой британский капитал занимал освободившуюся нишу, произвела большое впечатление на американского посла, и он уже сомневался, можно ли говорить об экономической независимости России, и сообщил в Вашингтон, что западные союзники стараются обеспечить себе привилегированное место в послевоенной экономике России.

В первые месяцы 1916 г. западные эксперты по России пришли к выводу, что разруха и поражение в войне не пройдут бесследно для русского общества. России грозят великие потрясения, и одной из жертв этих потрясений будет Запад.

Палеолог записал в феврале 1916 г. в своем дневнике: «Русский исполин опасно болен. Социальный строй России проявляет ряд симптомов — это тот глубокий ров, та пропасть, которая отделяет высшие классы русского общества от масс. Никакой связи между этими двумя группами: их как бы разделяют столетия» [310]. Реформируя капитализм, Запад сумел создать достаточно обширный средний класс, что придало обществу необходимую стабильность. В России же поляризация, связанная с модернизацией, не помноженная на общенациональную солидарность, размывала все, что поддерживало статус-кво. Дворянская прозападная Россия не нашла моста к России крестьянской, автохтонной и этим обрекла себя.

Запад волновал этот раскол, который создавал угрозу Западному фронту. Одним из явных признаков раскола был арест в 1916 г. и судебный процесс в 1917 г. над бывшим военным министром В.А. Сухомлиновым за неподготовленность армии к войне. Суд над ним и обвинение в измене — прелюдия к квазиюстиции последующих русских и советских процессов XX в. Его вина — как и вина миллионов русских — заключалась не в предательстве, а в преступно беспечном расчете на «авось», в трагическом умолчании, в пассивности по отношению к проблемам, решать которые необходимо было немедленно по мере их возникновения. Постоянные насмешки над немецкой тяжеловесностью привели к подлинно преступной русской легковесности. А когда возникла нужда в молниеносной адаптации к поворотам войны, Сухомлинов бездействовал, надеясь, что «проскочит» опасный исторический поворот. Его личная косность и беспечность стали причиной огромных потерь и народных страданий. Все это, однако, не оправдывает поиск «козлов отпущения» как способа преодоления национального кризиса.

Сухомлинов на суде утверждал, что немцы готовились к войне в течение жизни целого поколения, а русские — лишь с 1909 г. (когда его назначили военным министром). Но на самом деле немцы тоже не рассчитывали на многолетнюю войну — они даже не создали первоначальных запасов на случай морской блокады. Но столкнувшись с массой проблем, они реагировали на уровне возникших нужд, чего нельзя сказать о России. Русский генералитет и командование по-своему отреагировали на собственный недостаток военного и исторического предвидения — изыскивали и собственных «козлов отпущения». Например, причину поражений видели в неоправданно большом потреблении запасов оружия и снарядов. Конечно, на некоторых участках фронта безответственные командиры и нередко неграмотные русские солдаты относились без должного внимания к использованию техники и боеприпасов (по свидетельству очевидцев, с полей битв русские в отличие от немцев оружие не забирали. Лишь через год-полтора после начала войны командиры за нахождение боеготовой винтовки стали выдавать премии). Вина Сухомлинова перед Россией в том, что он, зная о катастрофической нехватке оружия, не отреагировал на это должным образом. Он предпочел еще некоторое время быть милым двору и общественности. Судить нужно было не «немецкого шпиона», а российскую безалаберность и бесхозяйственность.

Запад (союзники России) довольно поздно осознал эту прискорбную особенность русского менталитета и не сумел вовремя предложить хладнокровный анализ в качестве альтернативы русской браваде и русскому «авось».

Еще одним фактором, способствовавшим разрыву связей России с западными державами, стали отношения Петрограда и Токио. Текст русско-японского договора 1916 г. был опубликован советским правительством в 1917 г. В договоре обсуждались вопросы контроля над Китаем. «Обе высокие договаривающиеся стороны признают, что их жизненные интересы требуют предотвращения овладения контролем над Китаем любой третьей державы, питающей враждебные намерения в отношении России или Японии. Ради этого они обязываются в будущем, какими бы ни сложились обстоятельства, вступать в откровенный, основанный на полном доверии контакт друг с другом для принятия необходимых мер по исключению подобной ситуации (в Китае)… В случае, если третья держава объявит войну одной из договаривающихся сторон, другая сторона по первому же требованию своего союзника должна прийти на помощь» [350].

Воспользовавшись моментом, Япония принудила уйти из Китая не только немцев, но и англичан, французов и американцев. Россия согласилась на условия, которые были для нее оптимальными в сложившейся ситуации. Договор создавал для России страховочное, азиатское направление приложения русской энергии в том случае, если дела на Западе пойдут совсем плохо.

Зигзаги царской дипломатии объяснить несложно: расширяя свои связи, ослабевшая страна пыталась избежать «смертельно необратимой» зависимости от внешнеполитических партнеров.

Япония по значимости выходила на уровень связей Россия — Запад, что вызвало недовольство политиков и дипломатов западных стран. По мнению американского посла Френсиса, «Япония использовала неспособность России защитить свою восточную границу и продиктовала русско-японский договор, подписания которого я, к сожалению, не смог предотвратить» [198].

После подписания договора в Петрограде посол Мотоно был отозван в Токио и стал министром иностранных дел. По Японии прокатилась волна банкетов и празднеств. Россия же, подписав договор, молчала. Это молчание наводило западных дипломатов на мысль, что либо договор навязан России, либо Петроград в своей перспективной ориентации взял на вооружение евразийскую схему.

Британия — главный контрпартнер России в азиатских делах прежних лет испытывала волнение, опасаясь двойной измены: Россия выбрала в качестве привилегированного партнера державу, с которой она прежде воевала и у которой был договор с Британией. В связи с японской инициативой посол Дж. Бьюкенен посетил императорскую ставку в октябре 1916 г. в Могилеве (в первый и последний раз), чтобы выяснить характер нового соотношения сил в Азии [150]. Бьюкенен исходил из сложившейся ситуации: Япония уже снабдила русскую армию значительным объемом оружия и амуниции (выступая конкурентом западных поставщиков оружия в Россию). Позиции Японии могли усилиться, если бы на русский фронт прибыл японский контингент войск, что становилось весьма реальным.

Но японское правительство определенно «пережало» в своем давлении на ослабленную Россию: оно откровенно заявило, что готово предоставить значительно большую помощь, если Россия компенсирует усилия своего восточного союзника — отдаст Японии северную половину Сахалина. Но это было неприемлемо для царского правительства. Николай II отказался обсуждать этот вопрос:.

Прежде чем Россия погрузилась в пучину неимоверных испытаний, судьба как бы дала ей еще один (оказавшийся последним) исторический шанс — военные победы первых девяти, месяцев 1916 г., победы русской армии в ходе Брусиловского прорыва и в Закавказье. Из исторического далека ясно, что эти победы, по существу, сделали неизбежными крах Австро-Венгрии и Турции через два года. Но такого времени не оказалось у России. Тяготы войны подтачивали союз Россия — Запад, в России усиливалась внутренняя оппозиция.