Чтение онлайн

Наблюдая за русской политической сценой, англичанин Д. Уоллес удивлялся различию в политической культуре России и Запада. Об этом свидетельствует, в частности, его обращение к одному из лидеров партии кадетов: «Вместо того чтобы сохранять атмосферу систематической и бескомпромиссной враждебности к министерству, партия могла бы сотрудничать с правительством и посредством этого постепенно создать нечто подобное английской парламентской системе, которой вы так восхищаетесь; этого результата можно было бы достичь в течение восьми — десяти лет. Слыша эти слова, мой друт внезапно прервал меня и воскликнул: «Восемь или десять лет? Мы не можем ждать так долго!». «Хорошо, — ответил я, — вы должно быть знаете ваши обстоятельства лучше, но в Англии мы должны были ждать в течение нескольких столетий» [390].

Несогласие между обществом и царским правительством, которое не сумело подготовить Россию к войне и поэтому несло ответственность за поражения, еще более ослабило позиции России. Однако правительство не желало признавать неэффективность и слабость своего правления и предпочитало наивные утверждения вроде того, что германцы обязаны своим превосходством проволочным заграждениям. Истинные причины не были определены, и, может быть, именно этим правительство обрекло себя. Первый удар колокола — гибель армии генерала А.В. Самсонова и его самоубийство в Восточной Пруссии; второй — кризис со снарядами и винтовками в декабре 1914 г.; третий — великое отступление, начавшееся в феврале 1915 г. и продолжавшееся до осени.

Стало ясно, что союз России с Западом был политическим и военным союзом социально и культурно разнородных организмов. Разумеется, правящие слои России и Запада находили общий язык, так как взращивались в условиях общей европейской цивилизации. Но напряжение войны высветило тот факт, что как общество Россия едва ли является частью западной цивилизации. Годы войны отчетливо продемонстрировали, что Россия ни по внутренней структуре, ни по менталитету населения не является западной страной. Кризис, грозивший перерасти в национальную катастрофу, привел к вопросу: а может ли Россия в будущем в принципе претендовать на то, чтобы стать частью Запада? Является ли путь слияния с Западом единственным для ее прогресса? И нужно ли ей стремиться быть западной страной, если история поставила вопрос о национальном выживании?

Военные поражения изменили отношение русских к союзникам. Славянская душа, как обычно, с необычайной легкостью перешла от восторга к подозрению. Братские объятия были забыты довольно быстро. В России, писал Дж. Бьюкенен, «негативные чувства против нас и французов распространились столь широко, что мы не можем терять времени, мы должны представить доказательства того, что мы не бездействуем в ситуации, когда немцы переводят свои войска с Западного на Восточный фронт» [149]. В это же время начальник британского генерального штаба генерал Робертсон заявил, что, если англичане и французы не выступят на Западе, русские придут к идее сепаратного мира.

Союз с Западом еще не ставился под сомнение, преобладала лояльность в отношении союзников, но по старой русской традиции нужно было на стороне искать виновных за поражения на фронтах.

В связи с этим начало возрастать значение «партии двора» — критической по отношению к Западу политической группы, которая в августе 1914 г. была в тени всеобщего воодушевления. Лидером этой партии общественное мнение чаще всего называло (несправедливо) императрицу Александру Федоровну (прежнюю принцессу Гессен-Дармштадтскую, кузину германского императора). Руководители этой партии были в Государственном совете и в Государственной Думе: князь В.П. Мещерский, министр юстиции И.Г. Щегловитов, барон В.Р. Розен, депутаты В.М. Пуришкевич и Н.Е. Марков. Они оправдывали свои (в той или иной мере замаскированные) сомнения относительно союза с Западом прежде всего соображениями внутренней политики.

С июля 1915 г. группа влиятельных лиц — министр внутренних дел Н.А. Маклаков, обер-прокурор Синода Н.Я. Саблер и министр юстиции И.Г. Щегловитов — начали открыто доказывать Николаю II, что Россия далее не может вести войну (только в ходе майских боев на реке Дунайце немцы захватили в плен около 300 тыс. русских солдат и офицеров).

Наиболее проницательные представители Запада также увидели признаки поражения России. Британский военный представитель А. Нокс еще в 1914 г. предсказал распад России. В его докладах открылась беда России — неумение использовать наличные ресурсы и стремление приукрасить ситуацию.

Посол Франции М. Палеолог услышал однажды от русских друзей: «…Русский человек проявляет необыкновенное мастерство исключительно ради того, чтобы провалить все свои предприятия. Мы собираемся влезть на небо. Но, отправившись в путь, быстро приходим к выводу, что небо ужасно высоко. Тогда мы начинаем думать только о том, как бы упасть возможно скорее и ушибиться как можно больнее» [76]. Героическое воодушевление сменилось упадком духа, пассивной покорностью судьбе.

Война заставила сомневаться в древнейшем русском установлении — монархии. Николай II имел немало превосходных черт характера, и его обаяние подтверждено достоверными историческими свидетельствами. Но еще в 1901 г. во время похорон королевы Англии Виктории Вильгельм II сказал британскому министру иностранных дел Э. Грею, что Николай II «годен только на то, чтобы жить в крестьянском доме и выращивать репу» [149].

Адмирал Альфред фон Тирпиц писал о Николае II: «Он был честным и лично бесстрашным человеком со стальными мускулами; его инстинктивное аристократическое достоинство соединялось с доброй привычкой прямого обращения ко всем насущным политическим проблемам и лицам, ответственным за них. Но его внутренней потребностью было раствориться в тишине буржуазной жизни. Вот почему он так любил Вольфсгартен в Гессене, где ничто не радовало его больше, чем отсутствие посетителей» [368].

Уже в начале XIX в., ссылая М.М. Сперанского, монархия, по словам Г.П. Федотова, «изменяет своей просветительной миссии». Виноваты же в том, очевидно, «страх перед свободой, неверие в человека, неверие в свой народ». В конечном счете «русская монархия изменяет Западу не потому, что возвращается к Руси, а потому, что не верит больше в свое призвание. Отныне и до конца, на целое столетие, ее история есть сплошная реакция, прерываемая несколькими годами половинчатых, неискренних реформ. Смысл этой реакции — не плодотворный возврат к забытым стихиям народной жизни, а топтание на месте, торможение, «замораживание» России, по слову Победоносцева. «Целое столетие безверия, уныния, страха, предчувствие гибели» [108].

Трагедией последнего императора России было, с одной стороны, отстранение от наиболее жгучих национальных задач (в этом плане он был плохим наследником Петра I), а с другой — отношение к своему народу как к некоему враждебному лагерю, постоянное ожидание смуты, каверзы, покушения. Народность свелась к псевдорусской одежде царя, а западное дело — к неустойчивому покровительству двум величайшим вестернизаторам — С.Ю. Витте и П.А. Столыпину. Николай II всегда предпочитал Москву Петербургу, и Петр I не был его любимым героем. В этом смысле старания В.О. Ключевского — поклонника Петра и учителя Николая II — пошли прахом. Николай II говорил своему врачу: «Я признаю великие достоинства моего предка, но он мне симпатичен менее всех. Он слишком восхищался европейской культурой… Он отверг русские обычаи, хорошие обряды, следование которым составляло наследие нашей нации» [191]. Петру I он предпочитал его отца — Алексея Тишайшего. Не случайно он назвал своего сына Алексеем, а на самом большом балу в честъ Николая II (1903) весь двор был наряжен в костюмы времен царя Алексея Романова. (Еще один маленький, но характерный факт: когда речь зашла об отмене буквы «ерг», император заявил, что не предоставит высокого поста тому, кто будет следовать новой орфографии.)

Везде, где это было уместно, Николай одевался в русском стиле — в косоворотку. В обществе он говорил лишь по-русски, а на английском и немецком — только в кругу семьи. Фактически Николай ненавидел своего лучшего министра Витте и был прохладен к реформатору Столыпину. Царь фактически отстранился от жесточайших национальных проблем резко бросившейся вослед Западу страны. На наш взгляд, справедлива оценка американского историка П. Кеннеди, назвавшего Николая II «олицетворенной в одной личности «потемкинской деревней», простодушным, скрытным, уходящим от тяжелых решений и слепо верящим в свои священные отношения с русским народом, к благосостоянию которого он не проявлял интереса» [260].