Чтение онлайн

Фактически Временное правительство потеряло последний шанс уже в июле 1917 г., когда, провозгласив своими целями «демократический мир» и «демократизированную армию», оно бросило эту армию в последнее совместное с Западом наступление. По их мысли, новая революционная армия должна была обрести новый дух и победить косного реакционного врага, как когда-то французские революционные войска разбили регулярную австро-прусскую армию. Но в жесткой русской реальности «революционная военная доблесть» стала малопривлекательным понятием, и Временное правительство зря искало Бонапарта. Довольно талантливый адвокат Керенский был менее всех военным вождем, что время так жестоко и убедительно доказало.

Ситуация в Германии требовала мирного урегулирования — истощенные немцы искали возможности выйти из войны на одном из двух своих гигантских фронтов. Но доморощенные русские социалисты, потеряв всякую ориентацию во внутренней обстановке, бросили русские дивизии в наступление, под пулеметы более организованной социальной силы.

Отражая внутреннюю природу русского сознания, Керенский даже через 10 лет в мемуарах утверждал, что «возобновление активных операций русской армии спустя два месяца после охватившего ее паралича было продиктовано как абсолютная необходимость внутренним развитием событий в России» [262]. Керенский (как и М.С. Горбачев спустя 70 лет) так и не смог разобраться в потоке событий, сокрушивших его, и у него не хватило внутренней честности признать историческую вину. Не общая ли это русская болезнь?

Керенский, говоря в мемуарах о «национальном самосознании» русского народа, которое якобы предало себя накануне финального боя, находится в плену собственных представлений. Разумеется, Запад поступал неразумно, торопя и Милюкова, и Керенского. Посол Франции Палеолог проиграл главную битву своей жизни — не сориентировавшись в русской ситуации весны — лета 1917 г., он продолжал со слепым упорством толкать шаткое русское правительство в бой. Впрочем, поведение западных дипломатов можно объяснить: немецкий генерал Э. Аюдендорф готовил наступление на западе, и все средства казались ему хороши, только бы русские отвлекали максимум дивизий противника. Лишь через 40 с лишним лет американский исследователь данного периода Дж. Кеннан признал, что западные дипломаты и политики не смогли подняться над повседневностью, увидеть опасное для Запада состояние своего несчастливого союзника [255].

Конечно, можно объяснить и позицию Керенского: он и его сторонники чувствовали себя русскими западниками, патриотами. Тяготы настоящего они оправдывали благоприятными возможностями будущего, которое они видели в союзе с демократическим и прогрессивным Западом. Нет сомнения, что свой разваливающий Россию курс они считали соответствующим глубинным русским устремлениям. Не сумев связать внутренние факторы с внешними, нужды раненой России с перспективами сложного выхода из Антанты, эти последние западники (очень специфические) предоставили историческую арену политическим силам, которые можно назвать антипатриотическими во всем, кроме главного: они остановили поток русской крови на Восточном фронте. Тем самым они выразили сострадание к русскому человеку, в то время как западники призывали его отдать жизнь за цели, ценность которых для себя он так и не увидел. Генерал М.И. Драгомилов справедливо оценил исторический момент: «Преобладающим в армии является стремление к миру. Любой, кто пообещает мир, получит в свои руки армию» [123].

Россия теряла единую волю, организацию и способность действовать. По сути, началась самая трагическая для России в XX в. эпоха: распад, гражданская война, внутреннее ослабление, потеря внешнего влияния.

Глава британской военной миссии генерал А.У. Нокс 24 августа 1917 г. сообщил своему кабинету, что главнокомандующий русскими войсками генерал А.Г. Корнилов пытается выяснить, какую позицию займет Запад в надвигающемся внутреннем русском конфликте. Корнилов считал Керенского недостаточно сильной личностью и стремился ввести военное управление для сохранения русской армии и государственности.

Согласно оценке генерала Нокса, основная масса русских войск уже не хотела сражаться; промышленность была расстроена, рабочий класс требовал уступок со стороны работодателей и правительства. Британское правительство пришло к выводу, что русский экономический организм перестал быть привлекательным для Запада. Начиная с августа 1914 г. Британия пыталась заменить в России Германию в качестве экономического партнера, поставщика технических специалистов и кредитов. В августе 1917 г. Лондон как бы расписался в своей неудаче — британские промышленники стали закрывать свои предприятия в России и покидать страну, оказавшуюся неуправляемой.

Американское правительство дольше других западных правительств надеялось на выход России из кризиса. Оно помогало Временному правительству в любых его составах. В Вашингтоне так и не поняли того, что время «борьбы до победного конца» в России иссякает. За годы войны американский экспорт в Россию значительно вырос: в 1917 г. американцы только в европейскую часть России ввезли товаров на 400 млн долл. (25 млн в 1913 г.); ввозились не только военные материалы, но и промышленное и сельскохозяйственное оборудование, автомобили, локомотивы, хлопок [352].

Керенский 11 октября 1917 г. выступил с последним призывом к Западу поддержать его правительство до начала работы Учредительного собрания: «Волны анархии сотрясают страну, давление внешнего врага нарастает, контрреволюционные элементы поднимают голову, надеясь на то, что продолжительный правительственный кризис, совмещенный с усталостью, охватившей всю нацию, позволит убить свободу русского народа» [263]. Керенский все более ожесточался по отношению к Западу. Он уже не мог убедить людей в том, что союзники повернулись к России спиной и готовы заключить мир за счет России.

Пытаясь рассеять опасения премьера, семь месяцев работавшего в состоянии стресса, Дж. Бьюкенен заявил, что союзники «никогда не покинут Россию, если она не отречется от себя сама» [150].

Осенью 1917 г. наступил окончательный крах великой русской армии. Накануне Февральской революции число мобилизованных достигло 17 млн. Из них 2 млн человек были взяты в плен, более 2 млн погибли на поле брани или от болезней, и к концу 1917 г. численность русской армии составила 12 млн человек. И все же это была самая крупная армия мира, но ее распад уже нельзя было остановить. Произошла национальная катастрофа. На протяжении 1917 г. все основные выдвинувшиеся на авансцену русской истории партии — от буржуазных до социалистических — своими действиями углубляли эту катастрофу. Упорядоченность и дисциплина покинули государственные учреждения. Огромная страна вступила в фазу внутреннего горения. Для Запада этот процесс был опасен в двух отношениях: Россия могла, с одной стороны, высвободить дивизии немцев для Западного фронта, а с другой — привлечь к себе класс угнетенных во всем мире и дестабилизировать западную политическую систему.

Поражение правительства Керенского, последнего русского правительства, верившего в союз России с Западом, означало наступление новой эпохи как для России, так и для Запада. Двойное давление — германского пресса и социального недовольства — сокрушило государство Петра, основной идеей которого было введение России в Европу. Та Россия, которая видела себя частью европейского мира, частью цивилизации Запада, погрузилась в историческое небытие. Главная трагедия русской истории заключается в том, что двухсотлетняя вестернизация, не завершившаяся столь радикальным результатом, как изменение национальной психологической парадигмы, внесла смятение в русские души, расколола народ, подвергла сомнению старые ценности, но не утвердила новые. Вожди и верхний слой действовали со всей решимостью (хотя и не всегда талантливо), однако, реализуя свою волю к модернизации национальной жизни, они действовали как автократы и этим парализовали волю огромного большинства народа, и без того неотчетливо проявляемую. Возникло решающее противоречие: стремление догнать требовало дисциплины и мобилизации, а дисциплина и мобилизация гасили творческую энергию, раскрепощение которой и было главной родовой чертой догоняемого Запада. Заколдованный круг российской истории возник уже при главном вестернизаторе — Петре I и с тех пор неизменно воспроизводился при всех царях и режимах.

В русской истории периодически прослеживается одна явственная черта — готовность предоставить себя воле событий в час рокового выбора. Так было в 1606 г., так было в 1917, в 1991 гг. Министры обсуждали и принимали законы, не понимая главного, — нет уже государственной машины, способной осуществить эти законы (подобное имело место и в 1917, и в 1991 г.).

«Ни к одной из наций, — писал У. Черчилль, — судьба не была так неблагосклонна, как к России. Ее корабль пошел ко дну, уже видя перед собой порт. Она вынесла шторм, когда на чашу весов было брошено все. Все жертвы были принесены, все усилия предприняты. Отчаяние и измена предательски захватили командный мостик в тот самый момент, когда дело уже было сделано. Долгие отступления окончились: недостаток воорркения прекратился; оружие двинулось на фронт… С победой в руках она (Россия) рухнула на землю, съеденная заживо, как Герод давних времен, червями» [165].