Чтение онлайн

Ведущий германский либерал Ф. Науманн в октябре 1915 г. опубликовал книгу «Срединная Европа;», где представлял новую европейскую политическую архитектуру, предпосылкой которой был разрыв связей Запада и России, создание буферного польского государства из российской части Польши. Либеральная фракция, желая развала Российской империи, использовала такие средства, как революционная агитация. Немцы начали активную пропагандистскую работу среди финнов, русских евреев и кавказских народов, расширили помощь украинским националистам — в этом они видели один из решающих факторов расширения германского влияния на Востоке.

Вплоть до конца 1914 г. (т. е. примерно 5 месяцев) государственные деятели и стратеги обеих сторон Антанты жили непомерными ожиданиями. При этом британское и французское правительства верили в неукротимый «паровой каток», движущийся на Германию с Востока.

Отражающая этот период книга британского военного представителя в России А. Нокса о русской армии 1914 г. полна восхищения ее могучей боевой силой. Но Нокс заметил и поразительные черты ее ущербности. Он описывал и стоицизм, и «бессмысленные круговые вращения через песчаные поля и грязь» [266], запоздалые приказы, слабую организацию тылового снабжения, отсутствие телефонной связи, упорное нежелание допрашивать пленных офицеров, слабость коммуникаций и бесконечно слабую организацию войск — особенно в сравнении с безупречной военной машиной, управляемой прусскими офицерами. При этом поразительным для Нокса был природный оптимизм солдат и офицеров, спасавший их в немыслимых ситуациях невероятной по жестокости войны (о первых днях войны немецкий генерал Гофман, действовавший в Восточной Пруссии, писал в дневнике: «Такой войны еще не было никогда; вероятно, больше не будет. Она ведется со звериной яростью» [232].

В ходе 40 месяцев конфликта (1914 — декабрь 1917 г.) Запад верил в военный потенциал своего восточного союзника. Россия была до 1914 г. действительно растущей военной державой, и в ходе войны она приложила колоссальные усилия по увеличению своего военного потенциала. Специалист по данному периоду русской истории академик С.Н. Струмилин указывает, что производственный потенциал России в 1913–1918 гг. увеличился на 40 %. Но, как оказалось, она не достигла состояния самодостаточности. У нее были колоссальные внутренние изъяны, которые выявила мировая война. Первые же месяцы войны показали, что Россия не готова к долговременному конфликту индустриального века.

Видимо, от отчаяния русские государственные деятели стали верить, что сама примитивность экономической системы России, преобладание крестьянского населения и крестьянского хозяйства в экономической системе страны станет ее защитой в борьбе экономик, полагая, что самодовлеющее крестьянское хозяйство обеспечит фактическую автаркию страны, сделает ее нечувствительной к колоссальной трансформации внешнего мира.

Ошибочным было также представление о бездонности людских ресурсов России. Среди 5 млн новобранцев 1914 г. были квалифицированные рабочие, на которых держалась русская промышленность. Отток этих специалистов в армию привел к негативным последствиям для русской индустрии. Как справедливо пишут С. Кон и А. Мейендорф, «наивно было ожидать, что русской гениальности будет достаточно для организации и координации деятельности на просторах половины континента… (система) не могла изменить характер своего народа, характер бюрократии, не смогла даже обеспечить лояльности всех частей образованных классов с тем, чтобы мобилизовать всю силу нации» [268].

Общая государственная незрелость полузападной страны проявлялась и в косности военной мысли. Например, одним из трагических проявлений консерватизма военного истеблишмента была привязанность к стационарным артиллерийским установкам. Знаменитые западные крепости России, на строительство которых было затрачено столько материальных и трудовых ресурсов, получили превосходную тяжелую артиллерию (правда, осведомленные немцы старались не приближаться к этим крепостям), но русская армия практически не имела мобильной тяжелой артиллерии. К августу 1914 г. германские и австрийские дивизии более чем впятеро превосходили русские по плотности огня. Причем на это малое количество русских артиллерийских орудий приходилось лишь по 1000 крупнокалиберных снарядов, а немцы имели в 3 раза больше. (Вплоть до 1920 г. в России не предполагалось производить тяжелые мобильные орудия.)

К началу великой войны в европейской части России одна верста железнодорожного пути приходилась на 100 квадратных верст территории; в Германии этот показатель был в 10 раз выше. В России было значительно меньше паровозов, чем у ее западных соседей, российские поезда двигались с вдвое меньшей скоростью. На западных границах России не было ни подготовленных водных артерий, ни дорог с твердым покрытием. Два единственных открытых порта России — Архангельск и Владивосток — принимали по 20 судов в неделю — в 100 раз меньше, чем английские порты. Огромная Россия не успела обустроить свой дом должным образом, и ей невыносимо трудно было тягаться с чемпионами индустриального развития. Чтобы довести экономику до уровня, хотя бы в некоторой степени сопоставимого с германским, британским, французским, американским, русской системе управления экономикой было необходимо по меньшей мере еще одно поколение инженеров, управляющих, промышленных рабочих.

Страна вступила в смертельную схватку, имея лишь одного грамотного на троих рекрутов (объявляя мобилизацию, Генеральный штаб разослал полоски красной бумаги — иного способа оповещения населения не было), тогда как требовались индустриальные навыки — умение владеть автоматической винтовкой, пулеметом, пушкой, гаубицей. В 1914 г. рядовой любой из вступивших в войну армий должен был использовать в 20 раз больше боеприпасов, стрелять в 10 раз дальше, двигаться в 20 раз быстрее, чем его предшественник в Крымскую войну. Здесь цивилизационный барьер был ощутим более всего.

При этом русские питали иллюзию, что западные союзники смогут предоставить практически все необходимые военные припасы и займы. Запад действительно был технологическим, финансовым и торговым центром мира, но объективные обстоятельства мешали рациональному совмещению его возможностей с потенциалом России. Помимо прочего, сказалось незнание России, работы ее социального и индустриального механизма, менталитета ее правящего слоя и населения.

Западные союзники, прежде всего англичане, старались заполнить вакуум, обусловленный разрывом экономических связей России с Германией. В ходе войны Россия получила из Англии 776 орудий всех калибров, 2,7 млн снарядов, 208 локомотивов и вагонов, займы в размере 568 млн фунтов стерлингов (треть британских займов периода войны). Однако этой помощи оказалось недостаточно. В своих «Военных мемуарах» Д. Ллойд Джордж, бывший в период войны до 1915 г. министром вооружений, а с 1916 г. премьер-министром Англии, многократно отмечал, что за свою черствость и безразличие к военным нуждам России союзники в конечном счете заплатили страшную цену: «Если бы мы послали в Россию половину снарядов, впоследствии потерянных на Западе, и одну пятую пушек, стрелявших ими, не только было бы предотвращено поражение России, но по немцам был бы нанесен жестокий удар» [56].

Мировая война дала ответ на вопрос, смогла ли Россия за столетие стать самостоятельной экономической державой. Как говорилось выше, конец иллюзиям Николая I был положен Крымской войной. Начиная с 1860-х гг. Россия интенсифицировала свои оборонные усилия. В частности, была принята программа достижения самообеспеченности в сфере производства вооружений и боеприпасов. Царское правительство пригласило на помощь гигантов военного производства — английские компании «Викерс» и «Джон Браун», французскую «Шнайдер-Крезо». Мировая война показала, что русская промышленность не выдержала экзамена.

Вскоре после начала военных действий Главное артиллерийское управление (и другие военные ведомства) ощутило недостаточность предвоенных усилий. Выяснилось, что крупповские пушки и пулеметы эффективнее — это было первое поражение царизма. Самонадеянно решившись на мировой передел, он не обеспечил эффективного функционирования военной структуры. Примитивная система управления аграрной страной не годилась для борьбы с отлаженным военно-промышленным механизмом Германии. Петр I сконструировал жесткую централизованную систему управления империей, но его потомки не смогли трансформировать ее в более гибкую систему управления страной, более приближенную к основной массе населения, к провинциям и губерниям, более инициативную и мобилизующую местные ресурсы. Положение усугубилось во время войны, когда страна была разделена на две зоны — военную, подчиняющуюся ставке, и тыловую, оставшуюся под контролем императорского правительства. Даже специалистам для перемещения из одной зоны в другую требовалось особое разрешение, что в конечном счете создало водораздел между двумя зонами. Любое число шпионов не могло принести больше вреда, чем разделение ресурсов, распыление усилий, расстройство военного снабжения армии и прифронтовой полосы.

Централизация не мобилизовала внутренние силы России. Царю непосредственно подчинялся Совет министров, Императорский совет, министерства, суды, полиция, губернаторы и пр. Будь у Николая Романова талант Наполеона Бонапарта, он и тогда бы не смог из одного центра эффективно управлять империей от Балтики до Тихого океана. А его таланты были намного скромнее.

И во время войны Государственная Дума концентрировала помыслы на борьбе за власть. Комитеты Думы могли жаловаться или критиковать правительство, но лишь частично выступали как генератор общественной энергии в великой войне на выживание. Городские управы и земства заслуживают лучших слов, но они были лишь вспомогательным органом и не могли изменить системы, не готовой к планомерным многолетним усилиям.