Чтение онлайн

Петербуржцы собрались перед британским посольством, ожидая известий из Лондона. Волнение толпы продолжалось до 5 часов утра 3 августа, когда из лондонского Форин-оффис поступила лаконичная телеграмма: «Война с Германией, действуйте». Посольство было засыпано цветами. В присутствии царя Бьюкенен предложил тост за «две наиболее мощные империи в мире» которые после войны будут определять ход мировой истории, с чем Николай II «сердечно согласился».

Никогда еще Россия не имела столь мощных союзников на мировой арене — весь Запад. Союз с Францией и Британией казался Николаю II (и почти всей думающей России) необоримым.

С началом войны российская элита раскололась на две части: безоговорочные сторонники европейского Запада и те, кто считался подверженным германскому влиянию. Главная идея первых была выражена в выступлении Сазонова в Думе 3 августа 1914 г.: «Мы не хотим установления ига Германии и ее союзницы в Европе» [86]. Н.А. Бердяев отражал общее умонастроение, когда писал: «Германия — мировая носительница идеи милитаризма, а Россия — носительница идеи мира… немцам свойственна тяга к экспансии… а славянская раса — не завоевательная, ей чужд пафос наступательного империализма, ее духу свойственны скорее защита и бескорыстная жертва» [5]. Победа в войне, вторил С.Н. Булгаков, «явит Европе «святую Русь», а обанкротившийся «общеевропейский идеал и культура в целом» подлежат замене» [17]. Один из ведущих либералов — П.Н. Милюков говорил, что «строение великого государственного организма» завершится лишь с превращением Стамбула в Константинополь. Если этого не произойдет, «организм этот будет постоянно потрясаться судорогами и не выйдет из чуждой зависимости» [62]. И в конце концов война «установит внутреннее отношение европейского Востока и европейского Запада» [6].

Войдя в блок сторонников Запада, руководители почти всех политических партий выразили готовность к любым жертвам, чтобы избавить Россию и все славянские народы от германского доминирования. За военные кредиты проголосовали все члены Государственной Думы, кроме социалистов, но и те призвали рабочих защищать Отечество от неприятеля. Демократы надеялись, что после войны наступит эпоха конституционных реформ, которая окончательно свяжет Россию с Западом.

У французского посла М. Палеолога, присутствовавшего на этом заседании Думы, сложилось впечатление, что русский народ не хотел войны, но, будучи застигнутым врасплох, твердо решил нести ее бремя. Осведомитель докладывал ему о том, что даже руководители социалистических партий проповедуют верность воинскому долгу и убеждены, что война приведет к торжеству пролетариата. По их мнению, война сблизит все социальные классы, познакомив крестьянина с рабочим и студентом, она выявит недостатки бюрократии, заставит правительство считаться с общественным мнением; в дворянскую касту вольется демократический элемент офицеров запаса (как во время Русско-японской войны, без чего военные мятежи 1905 г. были бы невозможны). Правительство и правящие классы пришли к выводу, что судьба России отныне связана с судьбами Франции и Британии. Во всех слоях общества говорили о дуэли славянства и германизма, о великом союзе России с Британией и Францией, которому суждено повелевать миром.

Парадоксально, но физически союз с Западом удалил его от России как ничто иное. Мировая война закрыла для России ворота в западный мир, она оборвала связи, которые всегда были живительными для России. Единственный путь между Россией и Западом через Норвегию и Швецию пересекал Ботнический залив. Но германский флот на Балтике сделал этот путь опасным. Николай II еще в начале царствования запланировал строительство порта в районе Мурманска. Через несколько месяцев после начала войны (15 января 1915 г.) через Мурманск был проложен кабель, связавший Кольский полуостров с Шотландией, — канал информационного обмена между Западом и Россией. Кроме того, была проложена железнодорожная магистраль Петроград — Мурманск — единственный путь между Россией и Западом.

М. Палеолог так оценил изоляцию России:

«До войны… тысячи русских отправлялись за границу и возвращались с новым запасом платья и галстуков, драгоценностей и духов, мебели и автомобилей, книг и произведений искусства. В то же время они сами, возможно, того не замечая, привозили с собой новые идеи, некоторую практичность, более трезвое и более рациональное отношение к жизни. Давалось им это очень легко благодаря способности к заимствованию, которая очень присуща славянам и которую великий западник Герцен называл «нравственной восприимчивостью». Но за время войны между Россией и Европой выросла непреодолимая преграда, какая-то китайская стена… Русские оказались запертыми в своей стране, им приходилось теперь вариться в собственном соку. Они оказались лишенными ободряющего и успокаивающего средства, за которым они отправлялись раньше на Запад, и это в такую пору, когда оно им оказалось всего нужнее» [310].

Изоляция имела самые разрушительные для развития России последствия. Балтийское и Черное моря потеряли свое значение как каналы обмена. В ответ на британскую блокаду Швеция сократила поток товаров и людей между Западом и Россией. В результате рухнула внешняя торговля страны. Прекратился импорт сельскохозяйственной техники с Запада — это ударило по значительной массе русского населения.

Запад был удовлетворен готовностью России принести любые жертвы ради скрепляемого кровью союза. На Западе прекратилась критика царизма, российскую монархию стали считать способной к политическим и социальным переменам. Запад приветствовал новую позицию России в польском вопросе, когда 13 августа 1914 г. Николай II даровал Польше широкую автономию, поскольку раздел Польши всегда был основой русско-германского сближения. Западные послы говорили об объединении двух славянских народов под скипетром Романовых в лоне великой славянской семьи как о преграде расширению германизма на восток.

В прокламации царя от 24 августа 1914 г., обращенной к украинцам и изданной, когда русские войска вошли в Галицию, обещалось уберечь Восточную Галицию от любых внешних посягательств и говорилось: «Нет сил, которые могут остановить русский народ в его стремлении к единству». Украинцам, проживавшим в Австро-Венгрии, напоминали, что они наследники «Святого Владимира, земли Ярослава Мудрого, князей Данилы и Романа», их призывали сбросить иноземное иго и поднять знамя великой неделимой России.

Русский консул в Праге П.И. Иванов еще в апреле 1914 г. обсуждал возможность создания широкой панславянской федерации, возглавляемой Россией. Здесь русское правительство рассчитывало на помощь чехов, живших в Петрограде, Москве и Киеве. И действительно, 4 августа 1914 г. чехи обратились к русскому правительству с предложением сформировать Чехословацкий легион в составе русской армии: «Чехи, дети общей славянской матери, удивительным образом выжившие как часовые на Западе, обращаются к тебе, Великий Суверен, с горячей надеждой и требованием восстановления независимого чешского королевства, чтобы дать возможность славе короны Святого Вацлава сиять в лучах великой и могущественной династии Романовых» [191].

В твердой уверенности в победе над Германией в Петрограде планировался будущий раздел Европы: Эльзас и Лотарингию возвратить Франции, восстановить Польшу, за счет Германии увеличить территорию Бельгии, предоставить независимость Ганноверу, передать Дании Шлезвиг, освободить Чехию, между Францией и Британией разделить все немецкие колонии (С.Д. Сазонов твердо обещал не делать в отношении Германии только одного — он обещал не провоцировать революции: «Революция никогда не будет нашим оружием против Германии».) Очевидно, Сазонов предполагал, что в будущем урезанная Австро-Чехо-Венгрия будет зависеть от России. В этом случае уменьшившаяся Германия едва ли могла претендовать на господство в огромной России, имея перед собой объединенную Польшу, славянизированную Дунайскую монархию и трио государств, благодарных России, как думал Сазонов, — Румынии, Болгарии и Сербии. Таким образом, царь и его министры хотели бы, чтобы после войны Англия и Франция доминировали в Западной Европе, Россия — в Восточной, а между ними как буфер была слабая Германия. Посол России в Лондоне А. Бенкендорф писал в Петроград о британских целях, оказавшихся близкими русским целям: России предназначались польские провинции Пруссии и Австрии, а также русские (украинские) регионы в Галиции и на Буковине.

В текущей войне на Балканах Запад отдавал пальму первенства России, учитывая ее отмобилизованную мощь, тогда как французы полностью задействовали свои ресурсы на Западном фронте, а Англия еще не сформировала сухопутную армию. Позиции Запада были сильны на итальянском направлении — благодаря британскому морскому могуществу и близости к Франции.

Но Германия тоже надеялась на победу. Адмирал А. Тирпиц и вся военно-морская партия выступали за оккупацию Франции и Бельгии с тем, чтобы оказать силовое давление на несговорчивую Британию. (А. Тирпиц именно Британию, а не Россию считал врагом номер один.) Близкий к морской партии генерал X. Сект (будущий военный министр веймарской Германии) рассуждал: «Решающим является вопрос, какая нация будет нашим лучшим союзником в борьбе против Англии?.. Франция в любом случае будет слабым союзником. Итак, Россия. У нее есть то, чего нет у нас» [267]. Однако канцлер Бетман-Гольвег и министерство иностранных дел не считали целесообразным расчленение или полное подчинение Франции. Они предполагали вести гораздо более жесткую политику в отношении России, считая ее главной угрозой рейху, — эту точку зрения в конечном счете поддержали и военные. В конце 1914 — начале 1915 г. германские идеологи выдвинули идею союза стран Западной и Центральной Европы против России. М. Шелер в книге «Гении войны» объявил, что подлинная цель Германии — объединение всего континента против России, так как только могущественная Германия, вставшая между Балтикой и Черным морем, может защитить Запад от растущей мощи России [228].