Чтение онлайн

Американцы быстрее других на Западе увидели прямой интерес в сближении с новой Россией. Если раньше в Вашингтоне задавались вопросом, какой смысл прилагать огромные усилия в Европе, если результатом явится простое замещение германского экономического влияния британским, то Февральская революция дала шанс американцам. Если умело им воспользоваться, то станет реальной возможность превратиться в первого экономического партнера огромной России. Это могло бы изменить общую мировую геополитическую ситуацию. В условиях экономического истощения мира лишь Соединенные Штаты были способны осуществить быструю и эффективную экономическую поддержку России. «Финансовая помощь Америки России, — писал американский посол Дж. Френсис президенту В. Вильсону, — была бы мастерским ударом» [256]. В Вашингтоне разделяли мнение посла о том, что Россия с ее просторами, с ее необозримыми богатствами «обречена» повторить экономический успех США. За ней будущее, и поэтому с ней надо дружить, но следует предотвратить замещение англичанами места экономического опекуна страны; тогда мировая война будет для России аналогом американской Войны за независимость. Обе великие страны, избавившиеся от диктата Лондона, пройдут путь ускоренного экономического развития.

Вильсон был согласен со значительной частью рассуждений Френсиса. Он довольно быстро признал новое российское правительство и в мае 1917 г. согласился предоставить ему кредит в размере 100 млн долл., преследуя две цели: помочь России и одновременно занять там влиятельные позиции. Понимая, что неизбежное ослабление Германии повлечет за собой возвышение Британии и Франции, Вудро Вильсон начал думать о восточноевразийском противовесе и англо-французам, и японцам. В марте — ноябре 1917 г. президент США все более поддерживает идею укрепления связей с Россией. В своем послании, выражающем чувство дружбы американского народа к русскому народу, он предостерегает русских от веры в дружбу с немцами. Но у американцев было не так много рычагов воздействия на Россию. Посланный в Россию бывший госсекретарь Э. Рут изложил свои соображения с американской прямотой и наивностью: «Чрезвычайно необходима посылка сюда максимально возможного числа документальных кинофильмов, демонстрирующих приготовления Америки к войне, строительство линкоров, марш войск, производство боеприпасов на заводах и прочее, убедительно свидетельствующее о том, что Америка не стоит сложа руки. Бедные парни здесь полагают, что кроме России никто на самом деле не воюет» [256]. Рут (как и посол Френсис) пришел к заключению, что наиболее слабым местом России является ее система коммуникаций. Было решено совместно с англичанами, французами и итальянцами модернизировать транспортную систему России. В июне 1917 г. американская комиссия специалистов по железным дорогам прибыла во Владивосток. Следующая группа численностью до 200 специалистов намеревалась поехать в Россию в ноябре 1917 г. Однако было рке поздно. Начиная с лета 1917 г. любое правительство России, которое призывало к новым военным усилиям, рыло себе могилу. И Рут, объясняя, что, «если не будет военных действий, не последует займов», объективно ослабил позиции Временного правительства. Многие ответственные русские полагали, что американские союзники не понимают степени их усталости от войны. После одной из пламенных речей американцев министр Временного правительства обратился к русскому помощнику, сотрудничавшему с миссией Рута, попросив его «рассказать этим американцам, что мы устали от этой войны… мы изнемогаем от этой долгой и кровавой борьбы» [256].

Вашингтон активизировал пропагандистские усилия в России. Руководителем идеологического наступления был назначен бывший редактор «Чикаго Трибюн» Эдгар Сиссон, которому президент Вильсон поставил задачу потеснить западных союзников в России.

Американцы создали целую цепь связей с Россией. Госдепартамент вел дела через посольство в Петрограде. Военное министерство и министерство торговли усилили свои представительства. Правительство действовало также, опираясь на Комитет общественной информации, на комиссию Рута, миссию русских железных дорог Стивенса. Министерство финансов повысило свою активность в межсоюзнических финансовых организациях. Приобрел дипломатическую значимость американский Красный крест и его отделения в России. Даже Ассоциация молодых христиан придала своей деятельности межгосударственный характер.

Немецкая штаб-квартира подрывных действий против России располагалась в Копенгагене. Оттуда германский посол Г. Брокдорф-Ранцау в донесениях своему правительству призывал его содействовать созданию «широчайшего возможного хаоса в России», поддержать крайние элементы. Для того чтобы победить в войне, «мы должны сделать все возможное для интенсификации разногласий между умеренной и экстремистской партиями, потому что в высшей степени соответствует нашим интересам, чтобы последние возобладали, поскольку в этом случае крах будет тогда неизбежен и примет размеры, которые прервут само существование Российской империи… Мы должны сделать все возможное, чтобы осуществить дезинтеграцию в трехмесячный период, тогда наше военное вмешательство обеспечит крах Российской державы» [193].

Брокдорф-Ранцау послал к канцлеру Бетман-Гольвегу бывшего русского революционера, ставшего германским бизнесменом, А.Л. Парвус (Гельфанд) с предложением переправить В.И. Ленина из Швейцарии в Россию. Ленин, будучи «более воинственной личностью», чем двое социалистов в правительстве Г.Е. Львова (Н.С. Чхеидзе и А.Ф. Керенский), «отодвинет их в сторону и будет готов к подписанию с немцами мира» [332]. «Насколько сильно Германия была заинтересована в приезде Ленина, показывает тот факт, что германское правительство сразу же приняло его условия (с одним малозначащим исключением); оно также согласилось с тем, чтобы его сопровождали проантантовские меньшевики, более многочисленные, чем большевистская группа, чтобы на большевиков не пало подозрение как на германских агентов» [193]. Разумеется, Ленин не был немецким агентом. В этот исторический период создалась такая ситуация, когда интересы вождей монархистской Германии и русских ультрареволюционеров совпали — на недолгое, но очень важное время.

Правительство Германии хотело выдвинуть на политическую авансцену лидера, который сделал бы требование мира заглавным. Ленин же использовал этот интерес германской имперской элиты для дела русской революции как первой стадии мировой революции. Страдающей стороной стал народ России — объект интриги первых и грандиозного эсперимента вторых.

Конституционные демократы (кадеты), ответственные за внешнюю политику России первых месяцев существования Временного правительства, были убежденными западниками еще до создания своей партии на рубеже веков. Западные демократические установления, а не патриархальный урезанный парламентаризм Германии были идеалом кадетов. Они полагали, что вступление США в войну приведет к полному поражению Германии, после войны Россия осуществит демократические реформы, опираясь не на гогенцоллерн-габсбургское сословное представительство, а на просвещенный опыт англосаксов и французов. При таких перспективах какая-либо уступка пораженцам, сторонникам примирения с Германией казалась лидеру кадетов П.Н. Милюкову и его последователям национальной изменой.

Милюков в своих исторических книгах и ярких политических речах страстно утверждал, что «Россия есть тоже Европа», но уже на третий день Февральской революции он признал, что она уникальна и неуправляема. С этих дней и до конца своей жизни Милюков убеждал своих читателей и слушателей в том, что «Россия — не совсем Европа». Разумеется, опасность «бесплодного метания между самоуверенным почвенничеством и рабской зависимостью от западных идей» грозит каждому исследователю [116], но столь быстрое отрезвление — случай уникальный.

Кадеты проиграли свою партию в самом начале. Было большой ошибкой слишком стремительно отбросить предшествующий режим и положиться (чтобы гарантировать необратимость перемен) на социалистов, гораздо менее ответственных за судьбы страны. Уже через несколько дней после февральского переворота кадеты поняли, что исчезновение царского бюрократического аппарата и деморализация армии лишают новое правительство двух главных рычагов, способных обеспечить жизненно важную преемственность.

Что же говорить о социалистических борцах за «войну до победного конца»? Они отождествляли свои представления с социальными устремлениями русского народа, и это лишало почвы политику западного блока. Русскому народу было трудно доказать, что «реакционные» Центральные державы принципиально отличаются от «прогрессивного» Запада. А.Ф. Керенский и его соратники опирались на химеры, когда верили, что можно отправлять солдат на смерть, одновременно призывая и врагов, и союзников, и Берлин, и Париж — Лондон к социальному обновлению, необычному альтруизму и многому другому, никому, кроме социалистов, не очевидному.

Милюков под угрозой прихода к власти социалистов включил в официальное заявление Временного правительства двусмысленно звучавшее обращение ко всем державам использовать все возможности для достижения мира. Социалисты увидели в действиях лидера кадетов измену, созванная ими массовая демонстрация политически убила последнего подлинного западника в правительстве России.

Это была непосредственная причина гибели российского либерализма. Для объяснения краха либерализма в России в более широком плане приведем мнение сочувствующего кадетам англичанина Р. Чаркеса: «Российский либерализм, ассоциируемый с именем Милюкова, который стоял за полную парламентскую демократию в империи, где более трех четвертей населения были неграмотны и жили на протяжении столетий в условиях ничем не сдерживаемого абсолютизма, был обречен на неминуемое поражение» [157].

Сейчас ясно, что Временное правительство было обязано заключить перемирие с Центральными державами не позже чем весной 1917 г. Как это ни парадоксально, союз с Западом можно было спасти, только отступая от этого союза в начале апреля 1917 г. (когда вступление США в войну практически лишило Германию шансов на победу). Возможно, Петроград смог бы «купить» согласие Запада тем, что обязал бы немцев не выводить войска с Востока. Тогда в правительстве России еще оставались лидеры, настроенные прозападно, и живая артерия между Россией и Западом не была бы перерезана.

Возможно, Милюкова и прочих западников мог спасти отказ от активных операций на фронте. Они не понимали, что лишенная национальных целей война превращается в бойню, что деморализует самый важный социальный слой общества — 17 млн военных. К сожалению, сторонники союза России с Западом буквально встали на путь самоубийства, решив, что русская армия согласится одновременно признать фальшь части прежних идеалов и сохранит желание умирать за вторую их часть.

Окончательным поражением западников в России было принятие после мая 1917 г. реформированным (после ухода кадетов) Временным правительством формулы «Мир без аннексий и контрибуций на основе национального самоопределения». Приняв этот лозунг и в то же время обещая наступление на фронте, группа Керенского обрекла себя, а вместе с собой и дело Запада на Востоке.