Чтение онлайн

Лидерство Запада и очевидные неудачи стран, идущих по пути догоняющей модернизации, показали, что идеи романтически-гегельянского всемирного органического развития недостаточны для объяснения сути мировой истории. Уже Соловьев начал делить государства и общества на «передовые» и «отсталые». Но органической картины не получилось: стоило отъехать две версты от любой из двух русских столиц, как русская жизнь переставала отвечать западной «норме».

Соловьев определил отличие Восточной Европы от Западной гениально просто, предложив посмотреть на оба региона как бы с высоты птичьего полета. Первое отличие: Западная Европа — каменная, Восточная — деревянная. Камень разделил Западную Европу на многие государства, разграничил многие народности.

«В камне свили свои гнезда западные мужи и оттуда владели мужиками, камень давал им независимость; но скоро и мужики огораживаются камнем и приобретают свободу, самостоятельность; все прочно, все определенно благодаря камню. Благодаря камню поднимаются рукотворные горы, громадные вековечные здания… На великой Восточной равнине нет камня, все ровно, нет разнообразия народностей, и потому одно небывалое по величине государство… Нет прочных жилищ, с которыми бы тяжело было расставаться, в которых бы обжились целыми поколениями; города состоят из кучи деревянных изб, первая искра — и вместо них кучи пепла… построить новый дом ничего не стоит по дешевизне материала, отсюда с такой легкостью старинный русский человек покидал свой дом, свой родной город или село: уходил от татарина, от литвы, уходил от тяжкой подати, от дурного воеводы или подьячего; брести розно было не по чем, ибо везде можно было найти одно и то же, везде Русью пахло. Отсюда привычка к расходке в народонаселении и отсюда стремление правительства ловить, усаживать и прикреплять» [91].

Именно в это время в Западной Европе стали создаваться гигантские каменные соборы, потому что была сила, «способная воздвигать подобные громады, — общественная сила, богатый многолюдный город, жители которого создавали в себе одно целое, привыкали к общему делу» (С.М. Соловьев). Если западное общежитие заставило население найти формы совместного цивильного выживания, то в России зачатки городского самоуправления появились только во второй половине XIX в.

На огромной равнине между Балтикой и Черным морем жили племена самых разных этнических и языковых характеристик: славяне, угро-финны, германский элемент, периодически вторгались кочевники степи. В сугубо земледельческом обществе со слабым разделением труда, в тяжелых климатических условиях рождалась трагическая апатия к жизни и Богу. Зарождалось и понимание того, что в одиночку земную юдоль не одолеешь. Зрел и становился национальной чертой коллективизм — главная отличительная черта, многие века отличавшая русского человека от западного индивидуалиста.

«Тяжкие природно-климатические условия заставляли российского крестьянина в течение долгих столетий дорожить общиной как нормой социальной организации. Сам тип русской ментальности на протяжении весьма длительного периода истории отличался явным приматом «общественного» над «частным»… Эта способность признавать «общее» более важным, чем «частное» (отнюдь не отвергая последнее), имела громаднейшее значение в многострадальной истории русского народа… Наряду с такими производными качествами, как доброта, отзывчивость, готовность к самопожертвованию, долготерпение, трудолюбие, отчаянная храбрость и коллективизм, она на протяжении столетий составляла главную особенность русского менталитета и главную черту национального характера» [61].

Способ, каким христианство было привнесено на Русь, также стал одним из источников разобщения западноевропейского и восточноевропейского регионов. В Восточной Европе Библию перевели с греческого на славянский язык, а христиане на Западе внимали непонятной латыни. С этим фактом связано многое. С одной стороны, евангельские истины быстрее доходили на родном языке, и в немалой степени именно этим объясняется быстрота распространения христианства на огромном бездорожном пространстве, где только слово служило средством общения. Но с другой стороны, отсутствие необходимости для просвещенных людей Руси знать греческий язык отрезало их от многоцветного и мудрого эллинского мира. На Западе латинский язык, долгое время служивший преградой между толпой и знанием, в первые века второго тысячелетия открыл европейцам невиданный по богатству идей и впечатлений мир античности.

Итак, доступная славянам Библия невольно закрыла кладезь, столь обогативший Запад. Эпистолярный жанр на Руси отстает на века, даже Киевская Русь удивительно нема, нет и страсти к изучению греческого языка, тогда как западные монастырские школы постепенно преобразуются в средневековые университеты. И это второе отличие. Распространение же латинского языка на Западе не только открыло мир античности, но и позволило западноевропейским странам общаться между собой в научной сфере.

По мнению Г.П. Федотова, «и мы могли бы читать Гомера, философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христианской мыслью к самым истокам эллинского духа и получить как дар (а прочее приложится) научную традицию древности. Провидение судило иначе. Мы получили в дар одну книгу, величайшую из книг, без труда и заслуги, открытую всем. Но зато эта книга должна была остаться единственной. В грязном и бедном Париже XII в. гремели битвы схоластиков, рождался университет — в «золотом» Киеве, сиявшем мозаиками своих храмов, — ничего, кроме подвига печорских иноков, слагавших летописи и патерики… Тысячелетний умственный сон не прошел даром. Отрекшись от классической традиции, мы не могли выработать своей, и на исходе веков — в крайней нужде и по старой — лености — должны были хватать, красть где и что попало, обкрадывать эту нищающую Европу, отрекаясь от всего заветного, в отчаянии перед собственной бедностью. Не хотели читать по-гречески — выучились по-немецки, вместо Платона и Эсхилла набросились на Каутских и Аеппертов» [108].

Духовное лицо и геополитические позиции России складывались под воздействием трех идейно-культурных потоков, идущих с юга, запада и востока.

С юга восточные славяне получили благодать и духовное наследие уходящей с исторической сцены Византии. Шаг за шагом с VIII в. и по 989 г., год своего крещения в христианскую веру, Киевская Русь все более признавала превосходство, привлекательность Византии и стремилась к ней как к наследнице античности. Именно в то время, когда Византия теряет всякое влияние на формирующий свою идентичность Запад, она оказывает влияние на южных славян, а затем на Русь. По известному выражению, Русъ получила от Византии пять даров: религию, законы, видение мира, искусство и письменность.

Таким образом, западно- и восточноевропейская цивилизации вышли из одного греко-латинского корня, но разошлись тогда, когда Византия утратила влияние на Запад (IX в.) и приобрела его на Балканах, в Причерноморье, в России.

Но далеко не все исследователи признавали роль Византии в истории России. Так, В.Е. Белинский утверждал, что Руси «Византия, в отношении к цивилизации, могла подарить только обыкновение чернить зубы, белить лица и выкалывать глаза врагам и преступникам» [4]. Великий критик разделял распространенное в его время сугубо отрицательное отношение ко всякому средневековью. Но через три-четыре десятилетия другой русский критик — К. Леонтьев напомнил, что «именно Византия дала человечеству совершеннейший в мире религиозный закон — христианство. Византия распространила христианство; она дала ему единство и силу» [53].

Современный исследователь идет еще дальше, говоря, что Русь заимствовала у Византии не только религию, но и универсальную культуру. «Только с принятием христианства русская культура через контакт с Византией преодолела локальную ограниченность и приобрела универсальные измерения… свое место в ряду, выходящем далеко за пределы житейской эмпирии; она стала культурой в полном значении этого слова» [1]. С Византией восточные славяне входили в огромный мир. «Соприкасаясь с Россией в XV в. и позднее, византизм находил еще бесцветность и простоту, бедность, неподготовленность. Поэтому он глубоко переродиться у нас не мог, как на Западе, он всосался у нас общими чертами и беспрепятственнее» [54]. И если на Западе византизм, преимущественно религиозный, растворился в латинской культуре, в рыцарстве, романтизме, готике, то Россия создала Москву, столь отличную от европейских городов именно как синтез византизма и славянского видения мира. (Собственно, только при Петре I государственность в России стала утрачивать черты византизма.) Да, продолжает Леонтьев, при взгляде на Марсово поле в Петербурге, на парад гвардейцев «не будешь думать о византийских легионах. Однако это войско, эти придворные… покоряются и служат идее царизма, укоренившегося у нас со времен Иоаннов, под византийским влиянием» [53].

В отличие от петровского западничества византизм пронизал жизнь восточных славян вплоть до самых низов. Леонтьев был отчасти прав, заклиная хранить византийское начало в восточноевропейской цивилизации:

«Византизм организовал нас, система византийских идей создала величие наше, сопрягаясь с нашими патриархальными началами, с нашим еще старым и грубым вначале славянским материалом. Изменяя даже в тайных помыслах этому византизму, мы погубим Россию» [55].

Влияние Византии на Русь трудно переоценить. Но оно заключалось не в переносе гигантского наследия умудренной, со-фистичной цивилизации в молодое государство-наследник — это было осуществлено лишь в ограниченной мере:. Византия дала северному соседу нечто иное и большее:. Она дала средство создать собственно Русь.

Проникая с юга на север по огромному труднопроходимому пути, двигаясь в основном по рекам, христианские первосвященники византийской веры соединили эту этническую мешанину в некое новое целое, объединенное отныне двумя главенствующими характеристиками — христианской верой и славянским языком.

«Византийские идеи и чувства, — пишет Леонтьев, — сплотили в одно тело полудикую Русь. Византизм дал нам силу перенести татарский погром и долгое данничество. Византийский образ Спаса осенял на великокняжеском знамени верующие войска Дмитрия на том бранном поле, где мы впервые показали татарам, что Русь московская уже не прежняя раздробленная, растерзанная Русь! Византизм дал нам всю силу нашу в борьбе с Польшей, со шведами, с Францией и Турцией. Под его знаменем, если мы будем ему верны, мы, конечно, будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы» [54].