Чтение онлайн

Без религиозно-цивилизующего начала византизма никакое завоевание русами Центральной Европейской равнины не создало бы столь прочного фундамента протонации. Отныне русским был собственно христианин, обращенный в эту веру посланцами обреченной историей Византии. Отступая под натиском мусульман на юге и востоке, под давлением латинян с Запада, Византия оставляет завет, создавший единственный на протяжении целых веков независимый от Запада субъект истории.

Византийская ортодоксия как ничто иное повлияла на нравственно-духовную эволюцию Руси. Монастыри погибающей Византии завещали Руси нечто весьма отличное от папского католицизма и церквей позднего средневековья и Ренессанса на Западе. Разница в истории европейской и российской цивилизаций в значительной мере обусловлена ролью христианской веры и монастырей соответствующих культур. Если в Европе монастыри стали первой организационной формой утверждения новой трудовой этики и подкреплявшего ее идеала «молись и работай», то в России этого не произошло отчасти в связи с глубокими традициями язычества в русской народной культуре. «В центре деятельности людей, в том числе священнослужителей православной церкви, еще в XV–XVI веках стояла не трудовая, а магическая практика» [51]. Для того чтобы развивать интенсивное производство, необходимы особое духовное состояние, становление этики, превращающей творческий труд в одну из главных духовных ценностей культуры. Именно это произошло в Западной Европе в период Реформации и политической секуляризации католических государств. Православие с самого начала представляло собой явление, отличное от средневекового западного христианства, православная церковь стала подведомственным государству институтом (неудачная попытка общенационального возвышения патриарха Никона только подтверждает это), в то время как на Западе папы стояли над светскими суверенами.

Раскол между католической и православной церквями в 1054 г. знаменовал размежевание западной и восточноевропейской цивилизаций. С 989 до 1700 г. отличие Руси от Запада только возрастало, Киевская и Московская Русь потеряли связь с латинско-германским миром и как самые преданные ученики и наследники греко-византийской цивилизации, ученики оригинальные и самобытные, все более удалялись от латинизма своих западных соседей.

«Глубоко проникнув по всей социальной вертикали, дойдя до самых нижних слоев общества, традиции восточной византийской духовной культуры окрасили духовную и социальную жизнь русского общества в определенный тон, затронув самые глубины народной души. Церковная традиция, идущая от Византии, — традиция заимствованная, но, в отличие от позднейших петровских заимствований, она нашла свое подкрепление в самых нижних слоях культурного массива, опустив туда заимствованные ценности и сформулировав на них собственную культурную специфику» [74].

Эта культурно-цивилизационная специфика — прежде всего представление о жесткой централизующей структуре как основе государства, представление о царе как связующем национальном элементе; коллективистское сознание, включающее в себя готовность к жертве ради «мира» и подчинение общему мнению; мистическое представление о государстве как об острове во враждебном море. Византия «держала факел» среди моря варваров более тысячи лет. Россия — столетия между монголами и шведами во времени, между католицизмом и магометанством в пространстве. В обоих случаях присутствовало жертвенное начало, самоотвержение, истовая вера в свою правоту, вера в чудо, в спасение, в идею, в идеологию, в возможность неожиданного поворота истории.

На всех этапах становления Руси с Востока ее осаждали хазары, печенеги, половцы и т. д. Траурный колокол битвы при Калке обозначил появление степного противника. Русь два с лишним века была в прямой зависимости от орд Батыя и его наследников. «Два или три века мяли суровые руки славянское тесто, били, ломали, обламывали непокорную стихию и выковали форму необычайно стойкую» [109]. И Степь дала восточнославянскому этносу невообразимо много — неведомый Западу фатализм, стоицизм, широту души, способность легко сходиться и уживаться с соседями. От монголов русские приняли черты типичного туранского характера — религиозность, упорство в отстаивании своих взглядов, бесконечное терпение, стоическое восприятие жизни. Терпимость монголов к православной церкви способствовала усилению значения религиозного элемента в русской жизни. Москва стала прямой наследницей Золотой Орды не только в результате взаимного общения и зависимости, но и посредством последующей экспансии русских на Восток, когда они двинулись по пути монголов и дошли до их прародины и дальше. Важно отметить, что «ни одно иго не могло быть трехсотлетним», монголы и русские нашли модус вивенди и привнесли взаимопроникающие черты в родовую память соседа. На протяжении трех столетий осуществлялся огромный и сложный этнокультурный и геополитический синтез, приведший в итоге к мощному геополитическому взрыву — созданию на пространстве Евразии территориально и государственно могущественной России.

Влиятельные в 1920-е гг. евразийцы полагали, что проблема выбора между Западом и Востоком встала перед Россией еще до того, как Запад стал мировым лидером. Эта проблема появилась в XIII в., когда перед русскими князьями возникла угроза с двух сторон. Так, князь Александр Невский, по мнению евразийцев, совершенно правомочно предпочел Восток Западу: «Александр увидел в монголах дружественную силу в культурном смысле, силу, которая помогла ему сохранить и консолидировать русскую культуру, сохранить ее идентичность от латинского Запада» [105].

Логически развивая это направление, историки-евразийцы полагают, что именно монгольское нашествие спасло Русь от превращения в колонию Запада: «Татары защитили Россию от Европы» [40]. Объективно отдаляясь от Запада, Русь получила благодаря свободе религиозного исповедания твердые основания для самостоятельного национального становления и самоидентификации даже при монголах. Последние оказали влияние не только на формирование особого характера восточных славян, но и на специфику их государства; особенно ощутимо сказалось двухсотлетнее знакомство с опытом монголов в собирании ясака (налога) и рекрутировании воинов. Русские (возможно, интуитивно имитируя монголов) подчинили бояр царю, а крестьян — помещикам. В то же время у Руси появились иные географические горизонты: русская торговля открыла пути на Восток, что еще более отдалило Россию от Западной Европы. Кроме того, монголы разрушили крупные города Руси, и восточноевропейские славяне лишились живительного опыта внутригородского общения, в силу чего нация начала формироваться в условиях, очень отличных от западноевропейских (базирующихся на городах).

В истории отношений России и Запада на протяжении тысячелетнего существования русского государства отчетливо проявились две противоположные тенденции: первая — тенденция открытости Западу, сближения с ним, осознанное и неосознанное движение к тому, что сейчас называют единым европейским пространством. Она преобладала на протяжении двух больших исторических периодов: во времена Киевской Руси и при правлении династии Романовых, и пережила своего рода ренессанс на рубеже 1980—1990-х гг. Вторая тенденция — центробежная по отношению к Западной Европе — стремление отгородиться стеной, создать самодовлеющий мир, оборотиться к Степи и Сибири, к необозримым просторам, раскинувшимся до Тихого океана, Амура, Тянь-Шаня и Гиндукуша. Эта тенденция, первоначально генерированная монгольским нашествием, сохранилась и в эпоху собирания русских земель, в века Третьего Рима, Смутного времени, а затем и в семидесятилетний период советской истории.

В то время, когда западные каравеллы, преодолевая океаны, обогнув Африку, открыли Америку, происходит восстановление русского государства после монгольской неволи. Это возрождение характеризуют три черты.

Во-первых, объединителем русских земель среди двух претендентов, Московской и Литовской Руси, становится Москва. Раскинувшееся от Балтийского до Черного моря государство литовских князей, в котором славяне составляли не менее двух третей населения, долгое время сохраняло шанс превратиться в ядро этнической общности. Литва совершила свою объединительную работу в период монгольской зависимости Московии в XIV в. Часть литовских князей приняла православное христианство от славян, но в то же время литовско-славянское княжество было гораздо более приближено к западным нравам, обычаям, порядкам и ценностям: в Литовской Руси распространялось Магдебургское право для городов, были установлены связи с Ганзейским союзом, т. е. канал общения с Западом был открыт. Однако шанс создать Русь, изначально более близкую Западу, был перечеркнут выбором литовской верхушки: в 1385 г. по Кревской унии литовский князь Ягайло взошел на польский престол, и в последующие десятилетия начался процесс полонизации и католизации русских жителей Литовской Руси, растянувшийся на столетия. В результате этого освобождающаяся от ордынского ига Москва стала единственным центром тяготения для русских на пространстве Великой, Малой и Белой Руси.

В Литовской Руси вместо потенциального расцвета русской культуры постепенно происходит потеря ею своих позиций, довольно резкое сужение самого языкового пространства, приведшее к тому, что в 1697 г. для этих территорий, где проживало преимущественно русское население, «польский язык был признан языком государственным, а русский был изгнан из официальных актов» [85]. Литовско-русская государственность неуклонно переходила в польско-литовскую, а затем в польскую государственность. Московская Русь, даже корчась под Ордой, сумела подготовить культурный расцвет XV–XVI вв., а Литовская Русь вскоре исчезла как историческое явление — она не стала воротами Запада, полем его сближения с Русью.

Во-вторых, осуществился синтез славянского и монгольского элементов. Взаимоотношения Москвы и Сарая, Руси и Орды никогда не были простыми. Русские чувствовали гнет и унижение, страдали от неволи. Но в то же время князья ездили в Орду, служили ей, участвовали вместе со своими отрядами в монгольских походах, приглашали монголов, роднились с ними, делили с ними опыт. В некотором смысле (и в определенных кругах) Восток был популярен. Татарские нукеры и батыры вызывали восхищение, многих татарских мурз встречали в Москве самым благожелательным образом. Доля симпатии к стороне, откуда везли шелк, каменья, диковины и многое, ставшее понятным и привлекательным, осталась в княжеской верхушке вплоть до Петра и даже позже. В конце концов именно в Сарае два века располагалась столица России, сюда за ярлыком на княжение приезжали русские князья и здесь же они искали помощь, пытаясь ослабить давление со стороны Запада. Причисленный в 1547 г. к лику святых Александр Невский, борясь с германскими меченосцами, ощущал монгольскую поддержку. Все это придало Московской Руси в отличие от Литовской Руси (и, разумеется, более приближенных к Западу стран) особый культурно-цивилизационный колорит. Он сказывался в военном строительстве, в изменении нравов, в некотором принижении роли женщин по сравнению с их ролью в Киевской Руси, в новом оттенке «новоазиатского» стоицизма, фатализма, упорства, твердости и в сохранении связей с заманчивым Востоком, чего не было у большинства европейских стран.

В-третьих, возродившееся русское государство отразило геополитические изменения в Восточной Европе. В 1453 г. погас светоч Византии. Православные государства Балканского полуострова на полтысячелетия попали в зависимость от османов, устремившихся к Вене. С Запада папские посланцы настойчиво предлагали подчиниться Ватикану. Психологически русская элита — княжеское окружение и столпы церкви ощутили чувство одиночества, затерянности, окруженности враждебными силами. Именно тогда провозглашается: «Два Рима падеша, третий — Москва, а четвертому не бывать». Здесь слышна выстраданная патетика окруженной страны, на которую с юга наступают из Крыма татары, с запада — поляки, а на востоке еще сильны Казанское и Астраханское княжества.