Еще неимовернее, чем море,еще сосредоточеннее — воздух.Пустыня света в стынущем просторе,бессонница высот в студеных звездах.Бессмертный воздух! Может быть, дo краяон грудь тебе собою переполнит —но он, бессмертный, о тебе не знает.Но он, бессмертный, о тебе не помнит.
МОРЕ
Разве моря кромка голубаяльнет печально к берегу губами?Вон как вольно рыщут волны в поле.В небе благодать, а солнце — в море!Что за свет, пронзающий навылет,на трепещущую вечность вылит?Божье сердце бьется в синем свете:бьется внеи времени и смерти.
Что за упругая кровь по излукамльется, точа ледяную плотину?Хлынуло в сжатые губы лавинойнебо, смывая оплот акведука!Певчие струи, и смута, и мукаветра, всверлившего свист соловьиныйв пену, кипящую первопричинойкровосмешения света и звука.Ширится полночи грузная крона,пряча в листве вороненой и влажнойзвездную тяжесть тугого плода;бриз, низвергающийся с небосклона,черную ветку качнул — и протяжнозвоном ответила ветру звезда.
151
Луис де Леон (1527–1591) — выдающийся поэт из саламанкской школы «мистиков», ученый-богослов, образованнейший человек своего времени. Был приговорен инквизицией к долголетнему заточению за перевод «Песни песней» на испанский язык.
ЮНОСТЬ
Окно. Звезда в зените.Глаза, куда глядите?Глаза глядят на стены:не выбраться из плена.Кирпич, и черепица,и пол… Кругом — граница.Я стиснут ей до боли.Звезда горит на воле.Однажды день настанет —и стен совсем не станет.И хлынет свет. Стираясь,все грани сгинут. Радость!Но я, навек ослепнув,глаза сомкну. Нелепо…Свобода! Но над полеммоя звезда — в неволе.
КОНЕЧНАЯ МГЛА
Мутится мысль и смущена душа.Кого сейчас мои ласкали губы?Свет или сгусток мглы меня погубит,мой жар в себя вбирая не спеша?Как билось сердце, грудь мою круша,как пела кровь и как трубила в трубы…Но, верно, страсть, ослепнув, шла на убыль:уже мерцает дно ее ковша.Ты здесь струилась меж моих ладоней,рекой упругой подо мной текла,вникая кровью в дрожь моих агоний.Все кончено. Закатная золане лжет рассудку. Свет потустороннийбесстрастно заволакивает мгла.
ДЛЯ КОГО Я ПИШУ
Случается, репортер или литературный критик, а то и простокто-нибудь из любопытствующей публикиспрашивает меня: «Для кого ты пишешь?»Ну, уж конечно, я пишу не для этого господинав сюртуке щегольского покроя, и тем более недля его сердитых усов,и даже не ради его указательного пальца,грозящего в такт похоронному маршу.Наплевать мне также на всяческие кареты и экипажи,равно как и на их содержимое (видите, там,за стеклом, ледяными молниями посверкивают лорнеты).Пишу я, пожалуй, для тех, кто меня не читает.Вот, например, для этой женщины,которая стремглав бежит по проулку, словно боится,что опоздает отворить двери рассвету.Или для этого старика, который прикорнул на скамейкеи не замечает того, как закатное солнцелюбовно обхаживает его своими лучами.Я пишу для всех своих не-читателей, которымнет до меня никакого дела, но которымя все-таки нужен, хотя они обо мне и не знают.Для этой вот девушки, взглянувшей на меня мимоходом, —ведь мы с ней собратья по невероятному приключениюпод названием «жизнь».Для этой ссутулившейся у порога старухи,которая сама породила столько жизней и стольконатруженных жизнью ладоней.Я пишу для влюбленных; пишудля всевозможных прохожих:для того, кто пронес мимо меня свои печальныеглаза; для того, кто даже и не взглянул в моюсторону, для того, наконец, кто рухнул замертво,потому что трижды кричал нам, а мы его не услышали.Я пишу для всех. Но прежде всего, повторяю, —для тех, кто меня не читает.Я пишу для каждого в отдельности и для всех скопом.Пишу для сердец, для губ, для ушей, которые,может быть, и не слышат меня, но все равновнимают моему слову.
ЛУИС СЕРНУДА
Луис Сернуда(1902–1963). — Начал свой литературный путь в рядах сюрреалистов, но уже в 30-х годах убедился в «тривиальности и искусственности, в которую выродился сюрреализм, превратившийся в формулу». После победы франкистов эмигрировал из Испании. Основные книги: «Профиль ветра» (1927), «Юный моряк» (1936), «Действительность и желания» (1936), «Облака» (1943) и др.
БОЯРЫШНИК
Перевод М. Ваксмахера
Гору одел боярышникЗеленью свежей.Гора в трепещущем воздухеСтала пурпурно-снежной.К тебе приходил боярышникВесною каждой.Весна всегда на свиданье является,А ты не придешь однажды.Пока над тобой сгуститьсяМгла не успела,Впитывай счастье, гляди на боярышникВ красном и белом.
ОПУСКАЕТСЯ ВЕЧЕР
Перевод М. Ваксмахера
Опускается вечер. ГустеютЗа окнами тихие тени.Мальчик смотрит на ливень.Фонари проявляют на черном фонеБелизну дождевых линий.Мальчик один. Теплая комнатаОкутывает мальчика лаской.И облачко занавескиКолышется и нашептываетМальчику сказку.Забыты уроки и школа.Час мечтаний бездумно смелых.Под лампой раскрыта книгаС картинками. ВремяУскользнуло от контроля стрелок.Он живет еще в теплом лонеСобственной нежной силы.Он еще не знает стремлений.Он не знает, что за окнами времяИ жизнь затаилась в засаде.В нем — во мгле — жемчужина зреет.
РОДНАЯ ЗЕМЛЯ
Перевод М. Ваксмахера
Свет, словно сон, невесомый,С детства знакомая ласка света,Прикосновение нежных красокК чистым формам предметов.Очарованье равнины —Простертой к небу ладони,И лимонное дерево над ручьем —Тяжесть плода над водою.Стена, где цветок повиликиРаскрывается под вечер среди ветокИ куда к гнезду возвращаетсяЛасточка каждое лето.Воды-кормилицы бормотанье —В тишине беззвучная музыка,Мечты, еще не разбитые жизнью,И чистой страницей — будущее.Все это, временем унесенное,Во мне оживает безжалостноИ в сердце мое вонзаетВоспоминаний кинжалы.Молодые корни — кому их вырвать?Первая любовь — кто совладает с нею?Мечты о тебе — кто их развеет?Земля моя, чем дальше ты, тем роднее.
ПРОЗРАЧНАЯ ВОДА
Перевод М. Самаева
Напиши это. Легкою кистью и краской,Полной воздуха утреннего. НапишиВоду ясную, света прозрачную ряскуИ на дне погруженные в сон голыши.Купы вязов и ветер, ласкающе свежий,Отдающийся дрожью в их каждом листке,Тучку, словно забытую в синем безбрежье,Тень холма голубую на донном песке.Той минуты, что будет последним ответом,Ты с улыбкою ждешь. На душе тишина.Словно кроткий пейзаж в водах дремлющих, в этомОжиданье вся жизнь твоя отражена.
СИРЕНЫ
Перевод М. Самаева
Никто не знает наречья, на котором поют сирены.И мало кому из внимавших полуночному их пенью(Не в море, как встарь, — на земле, в сонной озерной глуши),Поверилось, будто пред ними возник в таинственном мракеЗнобящий горестный призрак и пел ту самую песню,Которую некогда слушал привязанный к мачте Улисс.Вот иссякает ночь исполненных ожиданий,И те, кто слышал сирен, возвращаются к шуму дня,К его безобманному свету, но песня в них оседала,Щемящим слезным настоем пропитывала их душу,И, точно далекий отзвук, в них жило очарованьеПечальноголосого пенья состарившихся сирен.Внимавшие так напряженно-самозабвенно, ониУже не свыкались с прежним и новой жизни искали;Томящий слезный осадок им кровь лихорадил ночами.Одной-единственной песней перевернуть всю жизнь?Пускай, лишь раз отзвучав, голоса сирен умолкали,Но кто их слыхал, будет вдов и безутешен навек.