Западноевропейская поэзия XХ века. Антология
Шрифт:
В 1925 г. Монтале поставил свою подпись под манифестом антифашистской интеллигенции. В 1938 г. за отказ вступить в партию чернорубашечников он был уволен с должности директора флорентийской библиотеки «Вьессо». Участвовал в движении Сопротивления. С 1967 г. за заслуги перед итальянской культурой Монтале — пожизненный сенатор. В 1975 г. поэту присуждена Нобелевская премия.
Основные поэтические сборники Монтале: «Панцири каракатиц», 1925; «Обстоятельства», 1939; «Финистерре», 1943 (рукопись книги была тайно переправлена в Швейцарию и издана в Лугано); «Буря и другие стихотворения»,1956; «Сатура», 1971.
На русском языке поэзия Монтале представлена в сборниках «Из итальянских поэтов», «Итальянская лирика, XX век», «Ярость благородная». Часть переводов выполнена для настоящего издания.
ЛИМОНЫ
* * *
«Не обращайся к нам за словом…»
* * *
«Полдня ореол в разгаре лета…»
* * *
«Однажды поутру в воздухе стеклянном…»
* * *
«Свой флот бумажный не вверяй стихии…»
ДОРА МАРКУС
I
Это было недалеко от моста, ведущего к порту Корсини, там, где редкие гребцы, почти неподвижные, перебирают веслами. Ты мысленно видела другие места и указывала рукой на другой, невидимый берег — твою настоящую родину. Потом мы проплыли каналом до городской верфи, лоснившейся от копоти, — туда, где на глубоководье тонула ленивая, с короткой памятью весна. И здесь, где древняя жизнь с игрою красок ее исходит тоской по Востоку, твои слова переливались, как чешуя умирающей краснобородки. Твоя тревога напоминает мне полет птиц, разбивающихся о вышки маяков вечерами в бурю. Твоя нежность — та же буря, она бушует, хоть и знать о себе не дает, да и реже случаются ее передышки. Не понимаю, где силы ты берешь, притом, что озеро сердца твоего зыбь равнодушия покрыла. Быть может, все — амулет, который ты хранишь с пуховкой рядом и губной помадой: мышонок белый из слоновой кости. Так и живешь! II
Теперь у себя в Каринтии, где мирты цветут над озерами, ты из окна глядишь, как пасется коза-трусиха, как над липами, между скатов крыш, поднимается вечер, как ложатся на воду вспышки веранд и пансионатов. Сумерки стуком моторок и криком гусей над водою будят воображенье. И белые стены рассказывают историю светлых ошибок зеркалу, видевшему твое прежнее отраженье, и зеркало впитывает ее, так что стереть — невозможно. Легенда твоя! Но вспомни-ка: полны легендою той же на больших золотых портретах взгляды мужчин с надменными и жалкими бакенбардами. И ее воскрешает вечер, едва заиграет гармоника, а вечереет все позже. Вот она. Вечнозеленый лавр для приправ остается. Не меняется голос. Далеко до Равенны. Яд источает жестокая вера. Что нужно ей? Неизменны голос, легенда ль, судьба… Но поздно. Чем дальше, тем позже. * * *
«Увидеть бы тебя…»
БУРЯ
Les princes n’ont point d’yeux pour
voir ces grand’s merveilles,
Leurs mains ne servent plus qu’a nous persecutes.
159
У властителей нет глаз, чтобы видеть эти великие чудеса, и руки им служат теперь лишь для того, чтобы преследовать нас…
СЛОВЕСНАЯ ДУЭЛЬ I
1
«Арсенио [160] , — она мне пишет, — должна признаться, здесь, в этом кипарисном холодке, мне кажется, что время отказаться от глупого отказа от иллюзий, навязанного мне тобою; что время расправить паруса и крест поставить на epoche [161] . Не говори о черных временах — мол, показательно, что трепетные горлицы уже направились на юг. Жить памятью и впредь — уволь, мой друг. Нет, лучше хлад небытия, чем это твое оцепенение лунатика или проснувшегося слишком поздно». ( Письмо из Азоло.) 2
Едва минула юность, я был брошен до половины жизни в ад навозный — владенья Авгия. Там не было волов, не обнаружил я и других животных; но в тесноте проходов, где навоза все прибавлялось, спирало дух от вони и с каждым днем все громче, все неистовей звучали человеческие вопли. Он не предстал ни разу. Но выродки с надеждой ждали, готовя к смотру полные воронки, шампуры, вилы, смрадные рулеты. Однако не однажды давал возможность Он полюбоваться то краем мантии своей, то маковкой короны, оставаясь за черным бастионом из фекалий. С годами — да, но кто еще считал сезоны в этом мраке? — чьи-то руки, искавшие незримые просветы, вернули к жизни память: локон Джерти [162] , кузнечик в клетке, Любины следы — последняя дорога, микрофильм барочного сонета, оброненный уснувшей Клитией, неугомонный цокот сабо (прислуга-хромоножка из Монгидоро); веер автомата от щелей нас отгонял, усталых землекопов, застигнутых на месте преступленья тюремщиками нечистот. И наконец паденья шум — не верится. Чтоб нас освободить, сведя подкопы в один поток, взбешенному Алфею мгновения хватило. В ком надежда еще жила? Неужто отличалась от грязи грязь? и новым смрадом легче дышалось? разве разнились паромы от нужников? и этот грязный сгусток над трубами, быть может, был светилом? и муравьи на пристани людьми, быть может, были без всяких скидок? (Думаю, что больше ты не читаешь. Но теперь ты знаешь все обо мне — чем жизнь в неволе, чем потом была; теперь ты знаешь: мышь родить не может орла.) 160
Арсенио — имя, не впервые встречающееся в лирике Монтале; под этим именем поэт подразумевает себя.
161
Остановка, здесь — выжидание ( греч.).
162
Джерти, Люба, Клития — имена, связанные с рядом стихотворении Монтале, написанных ранее.
* * *
«Без очков, без антенн…» [163]
163
«Без очков, без антенн…» — Стихотворение, так же как и следующее, посвящено памяти покойной жены поэта.
Поделиться с друзьями: