Чтение онлайн

— На вашемъ м?ст?, я р?шилъ-бы точно такъ-же, какъ и вы, польстилъ мн? адвокатъ, небрежно пряча въ карманъ мою благодарность.

Раввинское оффиціальное разр?шеніе было получено, разводное письмо было изготовлено по форм? и вручено моему врагу по форм?-же. Китайская церемонія эта, въ сущности, не произвела никакихъ перем?нъ. Разведенная жена живетъ и пользуется матеріальными удобствами по прежнему и носитъ имя мужа по прежнему. Церемонія эта лишила ее только т?хъ грубыхъ правъ, которыми она злоупотребляла, которыми она отравила мою жизнь и вводила смятеніе и неурядицу, въ родную ей семью. Обезоруженный непріятель, со своими союзниками, не теряетъ, однакожъ, надежды завоевать прежнюю выгодную позицію…

Событіе этого роковаго развода взволновало кружекъ праздныхъ людей, не мен?е того, какъ взволновало въ свое время Европу страшное убійство Троппмана. Встрепенулись, засуетились, закружились и зашип?ли разные полудремавшіе гады и пресмыкающіяся. Я сторонился отъ этого зловоннаго болота и наслаждался безсильнымъ б?шенствомъ т?хъ, которые не досягали до меня, которые пытались, но никакъ не могли выползть за сухой берегъ…

Я н?сколько успокоился. Но то, къ чему я стремился, такъ-же далеко отъ меня теперь, какъ было далеко и прежде. Тотъ миражъ, называемый счастьемъ, который манилъ меня за собою во всю жизнь, продолжаетъ меня манить и теперь; но я ему уже не дов?ряю. Да и путь сд?лался безнадежнымъ. Я спускаюсь уже по склону жизненной горы.

Мудрые н?мцы, назвавшіе изв?стное, но неуловимое душевное состояніе непереводимымъ словомъ «Gemuth», открыли въ душ? челов?ка новую своеобразную бол?знь. Эту бол?знь они назвали «Die Fierzig-jahres-Krankheit» (бол?знь сорока л?тъ). Безпомощный, б?дный челов?къ, безъ путеводителей и поддержки, грубо толкаемый сзади нуждою, голодомъ и лишеніями, начинаетъ свое карабканье на крутую гору, называемую жизнью. Извилистыя, чуть зам?тныя тропинки ведутъ къ разнымъ гребнямъ. Вс? эти тропинки ус?яны острыми камнями, выскользающими изъ-подъ ногъ истощеннаго путника. По сторонамъ обрывы и пропасти. На пути непроходимые терновники, населенные кровожадными хищниками. Путнику выбора н?тъ: «умирай или карабкайся». Страшный путь поглощаетъ его лучшія силы. Онъ поминутно спотыкается, падаетъ, встаетъ и взбирается все дальше, все круче. Очертя голову, перескакиваетъ онъ разщелины, голыми руками раздвигаетъ запутанныя в?тви терновника, съ ловкостью отчаянія увертывается отъ острыхъ зубовъ, отъ смертоносныхъ жалъ. Наконецъ, достигаетъ онъ своей высшей точки, своихъ сорока л?тъ; достигаетъ и того изъ многочисленныхъ гребней горы, къ которому онъ стремился. Усталый, истощенный, облитый потомъ и кровью, падаетъ онъ въ изнеможеніи и, на н?сколько минутъ, погружается въ тяжелый, тревожный сонъ. Но содрогнувшись отъ толчка невидимой руки, онъ просыпается и опять вскакиваетъ на ноги. Невольно взоръ его устремляется назадъ, на ту тропинку, по которой онъ взбирался. Съ ужасомъ и отвращеніемъ отворачивается онъ отъ ненавистной панорамы. «?тъ, — думаетъ онъ, — эта картина всегда будетъ смущать и пугать меня. Поищу бол?е удобнаго, для душевнаго спокойствія, пункта». Съ лихорадочною торопливостью подбираетъ путникъ закоржав?лую, полупустую свою котомку, въ форм? сердца, упаковываетъ въ нее свои растрепанныя уб?жденія, свои истерзанныя в?рованія, и направляется дальше. Но куда-же дальше? Еще шагъ — и узкому гребню конецъ. Опять такая-же крутая тропинка внизъ. М?стность еще бол?е дикая, еще бол?е страшная. Т?-же острыя скалы, т?-же непроходимые терновники. А тамъ, по сторонамъ, шаловливые, юные дикари новаго покол?нія, съ стр?лами насм?шки на натянутыхъ лукахъ, скалятъ зубы на встр?чу полуотжившему, измученному путнику. «И это все? и для этого только я карабкался? Н?тъ, туда не хочу», вскрикиваетъ б?дный путникъ. «Иди», спокойно повел?ваетъ время и безпощадно толкаетъ внизъ, по крутому склону горы. А подъ горой, весь горизонтъ окутанъ непроницаемою мглою, и изъ этой мглы широко зіяетъ бездонная пропасть… Пропасть, поглощающая вс? жизни челов?ческія, и счастливыя, радостныя, и такія изуродованныя, какъ моя…

Какъ ни одна мысль не заканчивается безъ точки, такъ ни одно письмо или записка, появляющаяся въ области беллетристики, не заканчивается безъ неизб?жнаго postscriptum. Я не считаю себя въ прав? отступать отъ обще-принятой формы при закончаніи «записокъ еврея». Кстати, я состою еще въ долгу у н?которыхъ моихъ единов?рцевъ, удостоившихъ мой слабый литературный трудъ своими изустными, письменными и печатными отзывами.

Отзывы эти, касавшіеся различныхъ сторонъ и м?стъ «записокъ еврея», расходились между собою въ н?которыхъ пунктахъ, но, какъ стройный хоръ, сливались въ общій тонъ порицанія. Порицанія эти выражались въ форм? горькихъ вопросовъ.

— Зач?мъ выносить соръ изъ родной избы?

— Къ чему поднимать ?дкую, талмудейскую и кагальную пыль, отъ которой приходится намъ самимъ-же непріятно отпихиваться?

— Правда, самая святая правда не всегда бываетъ полезна и безопасна.

— Достаточно порицаютъ насъ другіе. Къ чему еще порицать самихъ себя? Недруги (а ихъ, въ посл?днее время, расплодилось очень много) скажутъ, пожалуй: «Если сами вынимаютъ изъ собственнаго глаза на показъ порошинку, то въ этомъ хитромъ, полузакрытомъ глаз?, безъ сомн?нія торчитъ ц?лое бревно».

Я несогласенъ съ такими взглядами и выводами. По моему мн?нію, кто хочетъ избавиться отъ жестокаго бичеванія чужой руки, тотъ долженъ бичевать самого себя. Самобичеваніе и честн?е, и не такъ больно. Кто слишкомъ доволенъ самимъ собою, тотъ, въ большинств? случаевъ, безконечно глупъ. Кто хвалитъ себя, того р?дко хвалятъ другіе. Я расхожусь во мн?ніяхъ съ т?ми нов?йшими еврейскими публицистами, которые, какъ кажется, задались нетрудною проблемой отрицать, или игнорировать факты, вм?сто того, чтобы, честно признавая ихъ, оправдать т?мъ исторически-соціальнымъ, экономическимъ и фанатическимъ строемъ, который, въ большинств? случаевъ, составляетъ единственный источникъ деморализаціи, какъ отд?льныхъ индивидуумовъ, такъ и ц?лыхъ группъ, сословій и даже племенъ. Вм?сто того, чтобы оглашать безотв?тную пустыню жалобами, вздохами и воплями; вм?сто того, чтобы всуе взывать къ какимъ-то заоблачнымъ орошеніямъ, ц?лесобразн?е было-бы обратить вниманіе за родную почву, очистить ее отъ толстаго слоя сора, удобрить ее, обновить заржавленный, неуклюжій, выжившій изъ употребленія плугъ, разумно вспахать родное поле и зас?ять его плодоноснымъ зерномъ европейской культуры. Какъ очистить фанатическую почву? Какъ и ч?мъ удобрить? Какъ вспахать и пос?ять? Вотъ вопросы, разр?шеніе которыхъ вполн? достойно благородныхъ, добросов?стныхъ публицистовъ, не гоняющихся исключительно за пустыми симпатіями, непоющихъ в?чные гимны и панегирики, изъ за нравственной или матеріальной подачки, или просто изъ за того, чтобы прослыть голосистымъ бардомъ въ полудикой деревнp3;. Барды, въ наши не героическія времена, сошли уже со сцены, а п?снями и панегириками ни кого уже не уб?дишь…

Т?, къ которымъ я адресую вышесказанную мысль, суть самые ум?ренные, честные изъ моихъ порицателей, съ которыми я хотя и не схожусь во мн?ніяхъ, но которыхъ я, т?мъ не мен?е, уважаю. Но нашлись и такіе, которые придали «Запискамъ еврея» характеръ злоумышленнаго доноса брата на братьевъ. Они обвинили меня въ искаженіи фактовъ, въ томъ, что я выдаю изнанку за лицевую сторону, выставляю нел?пыя, вредныя стороны врагамъ на злорадство, публик? на посм?шище; они см?шали мои записки съ изв?стною «Книгою кагала». Н?которые крючкотворы зашли еще дальше: придираясь къ двусмысленному толкованію слова, они попыталось доказать, что «Записки еврея» стараются обинякомъ поддерживать дикое обвиненіе евреевъ въ употребленіи христіанской крови.

Съ подобною категоріей людей, не желающихъ или не ум?ющихъ читать, съ такими свир?пыми патріотами всякія разсужденія были-бы безплоднымъ трудомъ. Кто упорно жмуритъ глаза, того ни ч?мъ не осв?тишь до полнаго прозр?нія. Но я всетаки въ долгу у этихъ господъ. Отв?чу имъ притчей.

Жилъ былъ (а, можетъ быть, живетъ еще и теперь) н?кій с?дой, очень остроумный еврей, по имени раби Шая, по прозвищу Тарарамъ (шалопутъ).

Кличку эту нажилъ себ? раби Шая своей в?чно кочующей жизнью, своей эксцентричною д?ятельностью.

Тарарамъ в?чно былъ въ пути, в?чно путешествовалъ отъ одного центра еврейскаго населенія до другого, не брезгая ни какимъ способомъ передвиженія. Иногда въ?зжалъ онъ въ безконечно-длинной польской буд?, съ ц?лой гурьбой ошарпанныхъ пассажировъ обоего пола, иногда въ одиночк? на обратной перекладной, иногда взобравшись на самую верхушку нагруженнаго лукомъ мужицкаго воза, а иногда развалившись въ роскошной коляск? мчащагося на курьерскихъ, по наземной надобности, еврейскаго откупщика или подрядчика. Его не р?дко встр?чали и въ образ? п?шаго хожденія, съ странническимъ посохомъ въ рук?, съ котомкою на плечахъ.

Въ первые годы своего безконечнаго странствованія (а началъ онъ это странствованіе въ молодые годы) чудакъ этотъ рекомендовался безъ церемоніи, прямо «попрошайкой» (мекаблъ). Костюмъ его вполн? соотв?тствовалъ этому титулу. Вскор? однакожь всякая рекомендація сд?лалась для него совершенно излишнею. Раби Шая пріобр?лъ такую популярность во вс?хъ м?стахъ, гд? евреямъ жительство дозволяется, что его знали, какъ говорится, и старъ и младъ. Раби Шая см?шилъ своими выходками, остротами и эпиграммами богачей, ут?шалъ б?дняковъ, проводилъ безсонныя ночи, съ веселой п?сенкой на улыбающихся устахъ, у грязнаго одра безпомощнаго страдальца, плясалъ на устраиваемыхъ имъ самимъ свадьбахъ полунищихъ, въ качеств? посаженнаго отца, пилъ на родинахъ въ роли крестнаго отца. В?чно веселый, бодрый, подвижной, онъ обивалъ пороги еврейской знати, терся въ роскошныхъ переднихъ, стоически сносилъ дерзость и толчки прислуги, но всегда добивался подачки. Этими подачками онъ самъ пользовался на столько, чтобы не умереть съ голода и холода, остальное-же все раздавалъ б?дной, неимущей братіи. Кормилъ голодающихъ, воспитывалъ круглыхъ сиротокъ, выдавалъ замужъ б?дныхъ вдовъ и д?вицъ. Раби Шая ласково, съ р?дкимъ ум?ньемъ и тактомъ, выжималъ богатыхъ, чтобы поддерживать б?дныхъ. Въ этомъ заключалась вся задача его многотрудной жизни. Еврейская аристократія смотр?ла, на него, какъ на забавнаго шута, а еврейская масса благогов?ла предъ нимъ, какъ предъ своимъ апостоломъ.

— Что за странную жизнь ведете вы, Раби Шая? спрашивали его разсудительные евреи.

— Любезные братья, отв?чалъ онъ улыбаясь: — моя жизнь загублена съ самаго д?тства. Я сказалъ себ?: ч?мъ чинить собственную жизнь, дай-ка лучше буду чинить чужую. У меня погибаетъ одна только жизнь, а кругомъ меня гибнутъ тысячи жизней. Что важн?е?

— На вашемъ м?ст?, мы скор?е чинили-бы собственную жизнь, ч?мъ чужую.

— Да. Но вы, друзья мои, не знаете, что въ чиненномъ башмак? далеко не уйдешь; онъ только жметъ и третъ ступню.