Чтение онлайн

На Невском проспекте у Гостиного Двора существовал ранее забор, прозванный в народе «стеной плача». На нем активисты различной направленности вешали свои дацзыбао. Примечательным фактом являлась абсолютная безграмотность авторов самых отъявленных урапатриотическпх, русофильских тексгов. Подойдешь, бывало, к таким, укажешь авторам на «опечатки», а они тебя в знак благодарности жидом назовут и предложат «убраться в свой Израиль, грамотному такому».

Как-то раз я решил ответить ярчайшему представителю насьональ-патриотов:

— Ах, ну да, конечно. Какие ошибки? Русский народ всегда жил преданиями, былинами, устной речью. Из уст в уста передавал сказания. Но коварные и хитрые сионисты подослали к нему своих наймитов Кирилла и Мефодия, которые навязали русским людям письменность, алфавит, проклятый синтаксис с махровой пунктуацией…

Насьональ-патриот изумленно посмотрел на меня и произнес:

— И точно… Вот же сволочи!

С другим распространителем (на сей раз коммунистической прессы) случайно столкнулись в трамвае. Мимоходом я рекомендовал «товарищу» доплатить за провоз партийного багажа, а в ответ услышал то, чего от большевистского агитатора никак не ожидал:

— Да брось ты, мы же сейчас не на работе…

Вот так. Оказывается, это только мои принципы и убеждения все кормы КЗОТа нарушают.

12 января 1991 года я получил по физиономии. Хорошо меня стукнули, кровищи было море, и выглядел я весьма отвратно. Одно успокаивало за правое дело пострадал. А произошло следующее:

Советские войска захватили в Вильнюсе телецентр, телебашню и предприняли попытку пробраться в литовский парламент. Равнодушно смотреть на происходящие события мешали воспитание и убеждения Поэтому, с группой друзей взяв в руки флаг Литовской Республики, я пришел на Невский проспект, к станции метро «Гостиный двор», и развернулся там антивоенным пикетом. Петербуржцы нас поддерживали, сигналили из проезжающих мимо машин, подходили и брали листовки, делились свежей информацией, беседовали с нами на разные политические темы.

Драматической развязки мы не предполагали. Вдруг из метро вынырнул крупный усатый мужик с перекошенной от злобы физиономией, которую в ту пору мог опознать любой питерский антифашист. Это был национал-патриот Юрий Рейверов (позднее он числился помощником депутата Государственной Думы от нациствующей части фракции «Родина»). Окинув нас злобным взором, он решительно направился ко мне и выпалил такие слова: «Ну что, жидовская морда, сейчас мы ваших в Литве замочим, а потом и здесь возьмемся!» Мне так не понравилось его высказывание, что я, не задумываясь о возможном развитии событии, без запинки ему ответил: «А ты сам-то на себя в зеркало смотрел? Ты же чемпион породы! На любой собачьей выставке возьмешь первое место по экстерьеру!» Не успел я насладиться прелестью мною произнесенного, как кулак Рейверова въехал мне в лицо, разбив его до крови. Мои ответный удар отшвырнул Рейверова на пару метров, но дальше супостата я уже не наблюдал, ибо кровь залила глаза. На помощь пришел коллега-демократ и депутат Ленсовета Виталий Скойбеда, который обработал антисемита так, что мне уже было не обидно ради такого и самому пострадать. Виталий сражался с Рейверовым, как если бы перед ним оказались все оккупационные советские войска вместе взятые. В итоге мы победили. И первая кровь, пролитая в Петербурге за свободу Литвы, была не напрасной. Поздравляю дорогих литовских друзей с их независимостью. И скорблю по жертвам советской агрессии.

Восхитительно смотрелся пожар в питерском пожарном училище. Глаз не отвести. Языки пламени, искры, струи воды, маленькие люди в касках… Глядишь и понимаешь, что сам сделать что-либо бессилен. Результат независим от желаний стороннего смотрителя. Иной случай: портрет на стене рабочего кабинета, книги на полочке, настольные украшения и наградные цацки — активное действие здесь позволительно, поощрительно и эффективно. Любой замшелый и политически окрашенный офис можно преобразить едким замечанием или прямым действием.

В конце 80-х годов XX века в исполкоме Ленсовета карьерные советские чиновники решали важные государственные задачи по недопущению падения коммунистического режима и сохранению руководящей и направляющей роли КПСС. Запрещали демократические митинги, оказывали давление на подведомственные им СМИ (а СМИ тогда все были подведомственны компартии) и т. п. И хоть на дворе уже стояла вторая половина эпохи «перестройки и гласности», в умах, кабинетах и методах функционеров не менялось ничего. Кое-где еще обнаруживались рудименты прошлого в виде полного собрания сочинении Леонида Ильича Брежнева, а портреты Владимира Ильича Ленина по их количеству достигали сотен в каждом ведомстве. Это был самый вешаемый персонаж.

Александр Дмитриевич Б. ведал в Ленгорисполкоме разгонами уличных акций антикоммунистической оппозиции. В 1989 году в его кабинете оказался первый «гонец демократии» с уведомлением о грядущем митинге. Посланник, указав рукой на томик «Малой земли», пошутил, что «ветры перемен не коснулись этого стеллажа». Перестроечный вихрь за ночь сдул всю макулатуру прошлых годов с рабочего места Александра Дмитриевича. На следующий день представитель демократических сил констатировал открытость этого пространства свежему реформаторскому воздуху.

Годом позднее в Ленсовет пришли новые депутаты, те, кого так долго и упорно запрещали Александры Дмитриевичи и обком КПСС. Власть вроде бы сменилась, но антураж и стилистика остались старыми. Всюду со стен лукаво прищуривались Ильичи. Новым законодателям было некогда заняться декоммунизацией окружающей их среды. Поэтому пришлось брать инициативу на себя Вместе с коллегой Светланой Гаврилиной мы вооружились высокой стремянкой (потолки во дворце достигали 5–7 метров) и с деловитым видом пошли собирать портретный урожаи. Открывали двери депутатских офисов и без лишних разговоров приставляли лестницу к изображению вождя пролетариата. Депутаты реагировали на это как на что-то должное, нас принимали за специальную комиссию по чистке дворцовых интерьеров и восстановлению исторической справедливости.

Иногда приходилось трудно. Особенно с огромными полотнами. В кабинете председателя Ленгорисполкома (тогдашнего мэра города; Александра Щелканова Ленин весил половину центнера и при падении с трехметровой высоты чуть не зашиб Светлану Гаврилину. Благодаря нашей активной жизненной позиции в первые дни своего существования демократический Ленсовет лишился почти сотни изображении товарища Ульянова, Из всего ленинского многообразия в Мариинском дворце осталась одна увесистая рама размером 3x5 метров, на холсте Ильич был написан на фоне бушующей Невы с развевающимися вокруг лысины волосами. Она занимала пятьдесят процентов стены над креслом председателя Ленсовета Анатолия Собчака. Для ее перемещения требовалась грубая физическая сила. Если бы мы ее уронили, то она непременно проломила бы пол и провалилась на первый этаж, в кабинет зампреда Ленгорисполкома Анатолия Чубайса (вот бы он удивился). Из-за нашей физической немощности и жалости по отношению к Чубайсу товарищ Ленин нависал над Анатолием Собчаком еще пару лет, ожидая высочайшего указа о демонтаже.

Генерал Геннадий Вощинкин лежал на больничном одре. Ему до смерти не хотелось расставаться с должностью начальника ленинградской милиции. Он нежно любил свою работу. Перед глазами генерала мелькали воспоминания о былых разгонах демократических митингов, об отчетах полковника Резинкина с цифрами задержанных и посаженных диссидентов, об автомобиле с мигалкой и вечерних посиделках с такими же, как и он, генералами…

Но проклятые депутаты демократического Ленсовета досаждали, мешали ему жить и править, точнее, справлять свои обязанности на рабочем месте. То ленсоветовцы признают его деятельность неудовлетворительной, то обратятся к министру в Москву с требованием отстранить Вощинкина от занимаемой должности… А ему от того одни страдания и переживания, мигрени и вынужденное затворничество под прикрытием больничных листов (чтобы в хвори сохранять блага и привилегии). И даже в муках и печалях госпитальных начальник ГУВД не находил покоя. Как-то поздним вечером в его уютную келью в реанимационном отделении спецклиники МВД СССР проникли двое. Одного генерал правильно опознал как депутата Ленсовета Паламарчука, второго принял за депутата Виталия Скойбеду (в этом он, правда, ошибся малость). Пришельцы поинтересовались температурой «больного», не устал ли он от беготни по тренажерной дорожке у окна, не утомился ли от созерцания бутылки «горькой» на столе и сожительства с нею? Неприятная была встреча у генерала и, главное, неожиданная, неподготовленная. Ведь утром Ленсовет опять должен был его персональным делом заниматься.

Из всего многочисленного депутатского корпуса на защиту генерала Вощинкина встал только врач-патологоанатом, председатель исполкома Единой партии женщин (ЕПЖ) Алексей Николаевич Мусаков. Он со знанием дела рассказал о смертельно опасных диагнозах начальника милиции и возмутился вероломством коллег Паламарчука и Скойбеды (господин Скойбеда весьма удивился, что его могли перепутать с «проведывавшим» генерала журналистом). Мнение доктора для мертвых произвело на живых парламентариев меньшее впечатление, чем отчет коллеги Паламарчука и статья об истинном состоянии здоровья товарища Вощинина. Депутаты большинством голосов потребовали от министра внутренних дел окончательно решить кадровый вопрос в городской милиции и реформировать ее.