Чтение онлайн

— Главное, чтобы эти двое делов не натворили. Знаю я их: сначала бьют, потом спрашивают, кто идет. У Логана терпения меньше, чем у голодного щенка.

Майк негромко рассмеялся, взъерошив свои светлые волосы. Его смех на мгновение разогнал тяжелую атмосферу, повисшую над крыльцом. Но веселье быстро угасло, сменившись чем-то тревожным и серьезным. Он замолчал, глядя на меня слишком пристально.

— Ты как, брат? — вопрос Майка прозвучал внезапно.

Я тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле встает сухой ком. Я знал, о чем он спрашивает. Он единственный, кто имел право задавать этот вопрос, и единственный, от кого я не мог просто отмахнуться.

— Нормально, отрезал я, устремив взгляд в сторону леса, где уже сгустились непроглядные тени.

— Опять думаешь о былом, Майк сделал шаг ко мне, его голос стал тише.

— Тебе нужно прекратить, Вальтер. Ты сам себя загоняешь в клетку, из которой нет выхода. Остальные, может, и видят в тебе только непроницаемую стену, но не я. Я твой близкий друг. Я вижу тебя насквозь и знаю, когда тебя штормит похлеще, чем то море.

Он положил руку мне на плечо, и я почувствовал его поддержку, но она не приносила облегчения.

— Ты должен успокоиться. Должен принять. Истинную уже не вернешь. Значит, так было предначертано богами. Значит, так было нужно.

Я молчал, скованный холодом. Я смотрел вперед, но видел не деревню, а туманную пелену прошлого. Майк был прав, чертовски прав, но его слова резали по живому. Она была создана для меня. Каждая частица моей души звала её, искала в каждом встречном запахе, в каждом вздохе ветра.

Разве я мог просто вычеркнуть эту память? Я даже лица её не знал — та роковая ночь стерла всё, оставив в моей памяти лишь вспышку ужаса и её испуганные, расширенные от боли глаза. Эти глаза преследовали меня в кошмарах, они были моим личным адом. И сейчас, здесь, глядя на закат в чужой деревне, я чувствовал, как эта старая рана вновь начинает кровоточить.

— Истинная, прошептал я едва слышно.

— Майк, как можно отказаться от того, что было частью тебя самого?

Я чувствовал, как внутри меня зверь скребет когтями по ребрам, требуя невозможного — вернуть то, что безвозвратно кануло во тьму.

Майк тяжело вздохнул, и я почувствовал, как его ладонь, на мгновение сильнее сжала моё плечо. В этом жесте было всё: и сочувствие, и молчаливое предостережение, которое мы оба понимали без лишних слов.

— Я понимаю тебя, брат,— голос Майка стал низким, почти рокочущим.

— Но ты сам знаешь, чем это грозит. Волк без пары, застрявший в прошлом, рано или поздно теряет рассудок. Ты хочешь просто сойти с ума, превратиться в обезумевшего одиночку? Ты еще молод, Вальтер. Твоя кровь горяча, твоя сила велика. Ты встретишь ту, которую сможешь полюбить сам, своим выбором, а не только по зову крови.

Он замолчал на секунду, вглядываясь в мои глаза, словно пытаясь вытащить меня из той бездны, в которую я добровольно погружался.

— К тому же, тебе нужно потомство, Майк произнес это слово как приговор.

— Ты — Глава. Ты — Альфа. Твой род не может прерваться на тебе. Кто займет твоё место? Кто поведет стаю дальше, когда придет время? Твои обязанности перед людьми выше, чем твоя скорбь.

Я поджал губы так сильно, что они превратились в тонкую бледную линию. Каждое его слово попадало точно в цель, вскрывая пласты ответственности, которую я нес на своих плечах. Я всё это осознавал. Каждую секунду своего правления я помнил о долге, о крови, о будущем. Но сердце, сердце было глухим.

Внутри всё выло от невыносимой, тупой боли. Сама мысль о том, чтобы впустить кого-то другого в свою жизнь, занять место той, «другой», казалась мне чудовищным, гнусным предательством.

Как я могу смотреть в глаза другой женщине, если в моей душе всё еще горит алтарь той, которую я не успел спасти? Я даже не увидел её лица в ту проклятую ночь. Только хаос, огонь и эти глаза глаза, полные первобытного ужаса, застывшие в моей памяти.

Но самым странным и мучительным был её запах. Прошли годы, я сменил сотни мест, омывался в тысячах рек, но аромат её запах — застрял в моих легких. Он не выветрился, не потускнел, не исчез. Иногда, в тишине ночи, мне казалось, что он окутывает меня, напоминая о том, что я потерял, даже не успев обрести.

— Ты говоришь о будущем, Майк, — наконец выдавил я, глядя на то, как последние лучи солнца тонут в темной зелени леса.

— А я чувствую себя так, будто я заживо похоронен в этом самом «будущем». Как я могу дать жизнь кому-то другому, если моя собственная жизнь оборвалась в ту секунду, когда я почувствовал, как её нить обрывается где-то там, во тьме?

Мой голос дрогнул, и я резко отвернулся, не желая, чтобы единственный друг видел ту слабость, которая сейчас разрывала меня на куски. Быть Альфой — значит быть сильным для всех, но кто будет сильным для самого Альфы, когда его мир превращается в пепел?

Мишель

На душе вновь было тревожно — эта липкая, необъяснимая тревога просачивалась под кожу. Я не знала, почему моё сердце бьется так неровно, почему оно замирает, а потом пускается вскачь. В груди разливалась тяжесть, которую невозможно было игнорировать.

Я пыталась отвлечься. Перед глазами плыло полотно, на котором я вышивала очередной узор. Тонкая серебряная игла тускло поблескивала в свете догорающей свечи. Но я никак не могла закончить даже одну строчку. Сделаю стежок — и замираю, уходя мыслями куда-то далеко, в пустоту. Нить путалась, ложилась неровно, отражая мой внутренний хаос.

С тяжелым вздохом я отложила вышивку. Пальцы слегка дрожали. Я прикрыла глаза всего на миг, но темнота под веками показалась мне бесконечной и пугающей.

За окном уже давно воцарилась ночь — густая, непроглядная, окутавшая деревню. Но я никак не могла отделаться от навязчивого, сводящего с ума чувства, будто мне чего-то не хватает. Будто из моей жизни вырвали самый важный кусок, оставив на его месте пустоту. Что-то было не так.

Я сглотнула, чувствуя сухость в горле, и обняла себя за плечи, пытаясь унять внезапную дрожь. Встала, и мои шаги по деревянному полу отозвались в тишине комнаты слишком громко.

С Эдгаром я больше не разговаривала. Он не заходил, не тревожил меня, и эта его внезапная отстраненность ранила сильнее. Мне стало не по себе. Совесть тихим голосом нашептывала, что я доставляю ему слишком много проблем своей колючей гордостью, своим нежеланием идти на уступки.

Но что я могла поделать? Гордость была моим щитом, моей единственной защитой. Я не могу просто сломать себя, перекроить свою суть, чтобы стать удобной. Я такая, какая есть — угловатая, резкая, верная своим принципам до боли. И эта невозможность изменить себя сейчас казалась мне моим самым большим проклятием.