Чтение онлайн

Таким образом, П. Фейерабенд отрицает традиционное превосходство платонического абстрактного знания над художественным переживанием частного. Он говорит, что поэзия размышляла над индивидуальной идентичностью и общественными законами задолго до психологии и социологии, которые, как он считает, все еще во многом отстают от поэзии. Похожим образом он показывает, что законы формальной логики были введены классической традицией. Вместо традиционного доминирования абстрактного знания П. Фейерабенд предлагает множество стилей как универсальных, так и частных, полезное знание из которых должно извлекаться демократическим выбором, а не диктатурой абстрактно-рационалистических догм.

П. Фейерабенд проницательно критикует самопровозглашенную объективность и истинность абстрактного рационализма, приходя к выводу, что наука и искусство в действительности не очень отличаются друг от друга. Тем не менее он не предлагает никакого механизма, который бы сделал возможным диалог между этими спорно близкими способами освоения мира. Более того, тот факт, что он настаивает на несоразмерности различных научных и художественных стилей, может привести к выводу, что подобный диалог вообще невозможен, так как каждый стиль ограничен своей реальностью со своим собственным языком. Это ставит под сомнение саму возможность демократического выбора полезного знания, предложенную П. Фейерабендом, так как никакие дебаты не могут состояться между самодостаточными стилями, что должно бы подготовить почву для такого выбора.

Рассмотрев мысли П. Фейерабенда о том, что наука и искусство близки друг к другу, а также его доводы об особенностях различных стилей, мы пришли к выводу, что можно найти общее основание, на базе которого различные стили сходятся и могут быть сравнены. Это общее основание – метафоры, без которых не может обойтись ни один стиль. В то время как значение метафоры в искусстве неоспоримо, ее распространение на рациональное познание, возможно, не настолько очевидно. Отсюда следует, что необходимо краткое обсуждение роли метафоры в науке и, шире, самой теории метафоры.

Метафору традиционно рассматривают как «прием осмысления чего-либо в терминах чего-либо еще» [Burke 1945; 503 цит. по Cameron 1999a: 13]. Она связывает два различных явления, выявляя их сходства и идентичность. Дж. Лакофф и М. Джонсон [1980], чья теория метафоры взята за основу в данном исследовании, трактуют метафору и как фигуру речи, и как фигуру мысли. В их понимании метафоры объединяют две концептуальные сферы – сферу-источник и сферу-мишень, делая возможным осмысление сферы-мишени в терминах сферы-источника. Другими словами, то, что мы знаем о сфере-источнике, также относится и к сфере-мишени, так как метафора устанавливает формальную идентичность между ними, заявляя, что «А – это В». Это определение метафоры также включает в себя аналоговое мышление.

Удивительно высока степень зависимости от метафор глубоко математических теорий естественной науки. Их история полна примеров, когда неожиданные метафоры значительно углубили наши знания о мире и стали частью традиционного образа мыслей [Duhem 1974; цит. по Bourdieu et al. 1991: 194–195]. Например, рассматривая СВЕТ как ЗВУК Х. Гюйгенс создал теорию световых волн, что сделало анализ света более доступным для понимания. Рассматривая ЭЛЕКТРИЧЕСТВО как ТЕПЛО Ом смог приложить детально разработанное знание о последнем для изучения нетронутой области первого. На практике эти метафоры едва заметны, так как научная процедура состоит в использовании набора уравнений, разработанных для анализа сферы-источника (звук, тепло), для анализа сферы-мишени (свет, электричество).

Эта процедура своей кажущейся нейтральностью и объективностью заставляет нас забывать, что сама правомерность перенесения лежит в определенной метафоре. Метафоры не только предлагают новые идеи, которые вводятся в теории, иллюстрируя, таким образом, мощнейший механизм ars inveniendi [Bourdieu et al. 1991: 5], но и предоставляют материал для логических построений теорий, а также дают объяснения. Таким образом, эти «научные метафоры» [Bourdieu et al. 1991: 55] – сердце теорий, их суть, «без которой теории были бы абсолютно бесполезны и не заслуживали бы своего гордого имени» [Campbell 1967; цит. по Bourdieu et al. 1991: 196].

Что истинно в абстрактном мире естествознания, еще более истинно в области социальных наук. Базовые концепты, используемые в рациональном познании общества, неизбежно метафоричны [Lambourn 2001]. Даже сами концепты государство и общество, как правило, метафорически представляются как ЛЮДИ, которые принимают решения, обладают органами, вступают в отношения, переносят болезни, имеют свое настроение. По сравнению с другими, метафор общества намного больше, общество часто рассматривается как ОБЪЕКТ, движимый силами, основанными на физических законах, как СЕМЬЯ или как БОКСЕРСКИЙ ПОЕДИНОК.

Важно, что едва ли какое-либо определение такого запутанного концепта как общество может обойтись без метафорической связи с менее запутанным и более знакомым единством. В этой связи, П. Де Ман (1978/ 1984) удачно указывает на неизбежность метафорического языка, продемонстрировав, что Дж. Локк, несмотря на его низкую оценку образного языка, сам зависит от метафор. П. Де Ман также показывает неотъемлемую и непризнанную роль метафор в работах К. Кондильяка и И. Канта. Аналогично Платон, несмотря на его резкую критику образного языка поэтов сам использует метафору, вводя образ пещеры, для того чтобы выразить одну из своих важнейших идей [Lakoff, Johnson 1980].

Над повсеместностью метафоры и в рационалистском, и в поэтическом дискурсе размышляют многие ученые [Ricoeur 1975; Lakoff, Johnson 1980]. В этой связи особенно важна революционная работа Дж. Лакоффа и М. Джонсона. Они не только рассматривают метафору как центральное явление нашего мышления и поведения, но также предлагают когнитивный метод образной рациональности [Lakoff, Johnson 1980: 210]. Предполагается, что этот метод разрешит противоречия между тем, что они называют объективизмом и субъективизмом. В то время как объективизм относится к научному рациональному познанию, которое доминирует в западном мышлении, субъективизм представляет индивидуальный опыт, состоящий из чувств, эмоций и воображения, которым романтизм уделяет особое внимание и которые чаще всего представлены в искусстве [Lakoff, Johnson 1980: 202–206].

Дж. Лакофф и М. Джонсон говорят, что образно-рациональный метод, основанный на метафоре, может связать сущностные свойства и некоторые радикальные требования объективизма и субъективизма. С субъективистской точки зрения метафоры отражают субъективное эмоциональное переживание мира, чем дают беспристрастное отражение, они часто являются средством индивидуального воображения, связывая отдельные концепты неожиданным образом. С точки зрения объективизма, чтобы быть понятыми, метафоры и язык в целом должны быть связаны с общественным опытом, который социален и, таким образом, в некоторой степени объективен, хотя это и не абсолютно универсальная объективность, а объективность, связанная с определенным культурным целым.

Более того, конкретные метафоры могут быть рациональным путем выведены из более абстрактных концептуальных связей. Например, из абстрактной метафоры ОБЩЕСТВО – это ЧЕЛОВЕК можно вывести следующие (перечислим лишь несколько) метафоры: «Европа больна», «Россия чувствует себя униженной» или «Польшу подвели». Подведем итоги. Несмотря на то что метафоры могут быть субъективны и эмоциональны, они являются частью квазиобъективного общественного опыта и могут быть рационально выведены из высоко абстрактных моделей.