Чтение онлайн

Смотрела ли Крайер в глаза Джунн? Только в том смысле, что ей хотелось, чтобы сама Джунн смотрела на неё. Ей хотелось, чтобы Джунн посмотрела на неё, заговорила с ней. Но ждала ли она, что глаза Джунн вспыхнут золотом в свете свечей за ужином? Нет. С чего бы ей? Джунн считали автомом, не было причин подозревать обратное, искать признаки обмана.

– Вы пили сердечный камень, – вспомнила Крайер.

– Я привыкла к его вкусу, хотя он навевает мне самые странные сны.

– Ваш отец тоже втайне был человеком?

– Нет. Отец был автомом. Но он любил людей. Не так, как твой отец, а так, как их любишь ты. Или я. За всё, чем мы являемся, за всё, чем мы не являемся, за всё, чем мы можем стать, – она откинула голову назад, обнажая горло. – За нашу любовь. За ярость. За то, что мы создаём: истории, города и всех богов до единого. За наших призраков. За наши застольные песни. Потому что... за каждого человека, совершившего чудовищный поступок, восстанут тысячи других. Мы всегда убивали и спасались сами, защищали друг друга, сражались за будущее, до которого не доживём. Отец любил людей, Крайер. Когда его едва создали, он встретил человеческую девушку, дочь одной из акушерок. Они оставались друзьями долгие годы, хотя она была никем, а ему суждено было стать королём. Когда она забеременела от мужчины, имени которого не назвала, отец отдал ей несколько сундуков с золотом. Когда она оставила новорождённого врачу и исчезла, он вырастил ребёнка как своего собственного, – её глаза были закрыты, волосы бледно-золотыми прядями рассыпались по спине. – Он скрывал меня ото всех, кроме горстки советников, пока я не стала старше и не научилась прятаться у всех на виду.

– Но вы всё равно сбегали из дворца.

– Верно. Понимаете, мне было одиноко в своих покоях с одними книгами. Мне хотелось общения с себе подобными.

– И вы нашли его? – спросила Крайер.

– Да, – сказала королева Джунн, снова открывая глаза, светло-карие, как опавшие листья. – Даже много. Я под вымышленным именем выбиралась в город, напивалась вина. В самом начале я встретила парня. Я сказала ему, что мне одиноко. Он сказал, что хорошо знает, что такое одиночество. Он сказал, что найдёт способ составить мне компанию, даже когда я вернусь во дворец. Он так и сделал, – её губы, испачканные кровью, улыбаются луне. – Он писал мне письма.

Любовные письма. Крайер вспомнила, сколько писем она написала Эйле в своей голове, но так и не отправила ей. Она подумала о любви – существе, принимающем бесконечные формы, и удивилась, что её Вид когда-то стремился избавиться от неё. Автомы изъяли всё горячее и верное и заменили его холодными, лишёнными любви узами, точно так же, как у людей в Железном Сердце брали жизненную силу и превращали её в кристалл, а потом давили и выпивали, как мерзкое вино. Крайер ни разу не принимала сердечник с тех пор, как узнала правду о Железном Сердце, и теперь, под звёздами, рядом с молодой, безжалостной королевой людей, она поклялась никогда больше не брать его в руки. Она найдёт Турмалин и выживет с ним – или не выживет. В любом случае, она больше не притронется к сердечнику. Лучше тело увянет, чем душа.

– Вам по-прежнему одиноко? – спросила Крайер, сама того не желая. – Даже после всего? Даже теперь, когда вы можете покинуть дворец?

– Мне всегда одиноко, – сказала Джунн. – Мое сердце, если оно у меня есть, – это дом с пустыми комнатами и коридорами. Мысли и шаги отдаются эхом. Иногда я чувствую себя чужой в собственном доме. Но иногда кто-то приходит в мой дом, и этого достаточно. В эти дни я наслаждаюсь своим одиночеством. Я хожу по своим пустым коридорам обнажённая и пою, – она не переставала улыбаться. – Мне очень хочется найти причину остаться, – сказала она. – И я получила то, что хотела.

Крайер нахмурилась:

– Остаться... во дворце?

– Ага, да где угодно, – сказала Джунн. – А вам чего хочется, Крайер? Вы сбежали из своей позолоченной клетки. Теперь весь мир принадлежит вам. Что дальше?

Что дальше?

Как ей ответить на такой вопрос, когда она понятия не имеет, что принесёт завтрашний день? Однажды она уже сбежала из клетки, но вот она здесь, летит обратно в неё, к правителю Эзоду.

– Не знаю, – сказала она наконец – королеве Джунн, луне, чертогам её сердца. – Я не знаю.

* * *

Прошло всего несколько недель с тех пор, как Крайер сбежала из дома, и та её часть, которая думала, что никогда не вернётся, ожидала, что всё будет выглядеть совершенно по-другому – расти и меняться вместе с ней. Ожидания сбылись лишь наполовину. Когда отряд поднялся на вершину холма, и Крайер увидела все владения правителя, раскинувшиеся перед ней: сам дворец, жемчужину на чёрных утёсах Стеорранского моря, эти четыре белые мраморные спицы, сверкающие на солнце; помещения для прислуги, конюшни и хозяйственные постройки, фруктовые сады, цветники, жёлтые поля, а за всем этим море – это было всё равно, что смотреть на собственное лицо в зеркале и не узнавать его. Крайер тут выросла. Это был первый дом, который она когда-либо знала, и она знала каждый дюйм этих коридоров, каждый гобелен и скульптуру, каждый цветок в саду, каждую книгу в библиотеке. Но это была ещё и тюрьма, её позолоченная клетка. Как это возможно, чтобы что-то было и тем, и другим? Даже сейчас невозможно было избавиться от этого ощущения.

Конечно, это был не совсем тот дворец, который она покинула. Главный двор и половина поля были усеяны белыми палатками: королевской гвардии и союзников королевы. Тонкие столбы дыма поднимались от десятков лагерных костров. Крайер видела солдат, кишащих, как жуки, по всей территории – если верить Джунн, их было около тысячи.

Они добрались до внутреннего двора через час, и ехать верхом по импровизированному армейскому лагерю было ещё страннее, чем видеть его издалека. Прямо у дверей дворца был разбит большой шатёр, и Крайер видела, как внутри снуют врачи и акушерки. Воздух был насыщен запахами дыма, древесного угля и готовящегося мяса, а также криками и разговорами тысяч солдат. Повсюду люди готовились к битве.

Кинок приближался. Он уже взорвал Сердце, объявив себя единственным шансом выжить, единственным, кто может найти Турмалин. Крайер знала, что его следующим шагом будет занять трон Рабу, утвердиться в качестве короля и поставить весь мир на колени.

Варнские всадники выследили его и армию его последователей, Движения За Независимость, море чёрных повязок – когда те маршировали от гор Адерос на восток, следуя по пятам за отрядом королевы Джунн и Крайер.

Он шёл за ней.

– Ваше высочество, – сказала она после того, как они вошли во дворец и направились в большой зал, куда королева Джунн распорядилась подать хлеб, эль и сердечник. Крайер подошла к ней, чувствуя спиной вопросительный взгляд Эйлы. – Ваше высочество, у меня к вам просьба.

– Знаю, – сказал Джунн, отмахиваясь от мальчика-слуги, нёсшего чайник с жидким сердечником в форме черепа. – Ты хочешь повидаться со своим дорогим отцом, не так ли?

– Он мне совсем не дорог, – сказала Крайер, даже не пытаясь скрыть раздражения. – Но... да.

– Тогда пойдём со мной, – взгляд Джунн остановился на Эйле. – Но только одна.

Крайер кивнула. Она не хотела, чтобы Эйла приближалась к правителю:

– Всё в порядке.

Сопровождаемая стражей, Крайер последовала за Джунн из большого зала по длинным позолоченным коридорам в восточное крыло, а затем вниз, в подземные помещения, где когда-то жил Кинок. Джунн привела её к невзрачной двери, которая совсем не походила на дверь, за которой могли запереть отца, если не считать присутствия большего количества гвардейцев, и остановилась перед ней.

– Это здесь, – сказала Джунн. – Гвардейцы будут ждать прямо за дверью.

Крайер хотела спросить: "Неужели вы считаете, что он попытается что-то со мной сделать? Думаете, я попытаюсь помочь ему сбежать?" – но передумала. От любого ответа ей легче не станет. Вместо этого она просто кивнула, проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь, услышав щелчок замка.

В этой комнате было темнее, чем в коридоре. Окон, конечно, не было; единственный свет исходил от двух сине-зелёных настенных бра и единственного фонаря. Из мебели здесь был лишь грубо сколоченный деревянный стол со стульями по обе стороны, на столешнице стояли светильники. Пару месяцев назад здесь хранились галантерейные товары и дополнительное постельное бельё. Теперь здесь находился правитель Рабу.