Чтение онлайн

Его лицо было изборождено глубокими морщинами — не мелкой сеточкой неровностей и складок на оплывшей и обрюзгшей коже, нет. Морщины магистра Эйгона больше напоминали шрамы, словно когда его вырезали из камня, а потом нанесли финальные штрихи остро заточенным лезвием. Носогубные складки, глубокие полосы морщин на чётко очерченном выпуклом лбу. И ещё один рубец, пересекающий лицо наискосок от правого угла лба до середины левой щеки — действительно какой-то давний шрам, ставший органичной частью сурового и непоколебимого облика главы ордена герехтеров.

Никаких магических эффектов, как я уже говорила, не было, но с появлением магистра в той части храма, что предназначалась для проповедей и включала в себе кафедру и статую Творца, воцарилась тишина, такая моментальная, гулкая и топкая, словно я оглохла — или все прочие онемели. Я видела, как торопливо рассаживаются по скамейкам посетители, но не слышала ни шарканья ног, ни шелеста одежды, ни остаточных шепотков. Захотелось потереть уши, но я не решилась и тоже опустилась на ближайшую скамью. Сидящий рядом со мной мужчина лет сорока даже не обернулся на случайного соседа.

Голос магистра Эйгона был глубоким и звучным, и он резал тишину, как топлёное масло.

— Мы знаем, что созданы Изначальным из праха земли и небесной пыли, таким образом, сочетая в себе святое и греховное, земное и небесное. Человек был слеплен из теста, как бездушная и бессловесная глиняная плошка, но пошёл дождь и погас огонь, в котором творец мог бы закалить слабую плоть. С тех пор человек слаб перед пламенем и страшится его, но благословляет дождь…

Взгляд магистра был устремлён куда-то поверх голов своих слушателей, что не мешало ему удерживать внимание своей не обременённой печатью интеллекта аудитории. Его речь мне… понравилась, хотя изначально я и не собиралась вслушиваться в какие бы то ни было религиозные проповеди и абстрактные рассуждения. Очевидно, глава ордена прекрасно понимал, что заумных метафизических рассуждений эта публика не поймёт — и в то же время умудрился не опуститься до примитивного уровня. Какие-то байки и легенды, присказки и наглядные примеры перемежались с конкретными этическими наставлениями, впрочем, универсальными во все времена и для любых сословий.

Магистр Эйгон отнюдь не выглядел религиозным фанатиком, напротив, казался здравомыслящим человеком.

— Существование Изначального, вложенной в человека души, вершину созданного им мира, не подлежит сомнению, — ровно говорил магистр Эйгон, — что порой ошибочно трактуется как изначально данная нам от рождения ступень неоспоримого совершенства. Тогда как необходимо отличать совершенство в качестве потенциальной возможности — и подлинную отточенность, устремлённость к благу каждого душевного движения. Благость души как творения Изначального — и благость, созданную самим носителем пыли небесной в результате каждодневного труда, собственных усилий, внутренней работы над собой, своими мыслями, наклонностями светлыми и порочными, ибо щепотка порока досталась каждому из нас от Чорая, подосланного Тёмным господином очернить благородные помыслы Творца.

В сдержанных интонациях магистра Эйгона мне чудились слабые отзвуки интонаций моего молодого хозяина — ещё куда более живого, эмоционального, порой насмешливого и высокомерного, но всё же нечто общее, несомненно, было.

Меня это пугало.

— Почитая Творца, восхваляя Творца, руководствуясь его заветами, не стоит слушать сердце своё больше разума только потому, что голос сердца пронзителен и громок. Нет, наш путь — за разумом, его тихим, устойчивым и верным голосом, ведущим нас к долгу. Не спрашивай себя: что хочу я? Спроси: что должен я? Не проси утешения, не ищи забвения, не алкай прощения, это ложные огни в царстве душевной тьмы. Ответь: что ты должен? И твой ответ превыше всех внешних наложенных пут и оков. С рождения на каждое живое человеческое существо возложен долг: быть сыном, быть мужем, быть отцом, быть работником, быть подданным. Но помимо внешних обязательств несравнимо более важен внутренний долг, выбранный каждым из вас по силам вашим. Спросите себя. Ищите ответ. А найдя, не сходите с этого пути. Ваша дорога к Творцу и его благословению не может быть обусловлена ни расчетом, ни выгодой, ни стремлением к счастью или наслаждению… Только долгом.

Я слушала, невольно начиная слегка раскачиваться в ритме монотонно убаюкивающей речи.

Как узнать, в чём он, мой внутренний долг? Спасти себя и получить свободу? Что это, как не стремление к «выгоде или наслаждению»? Найти убийцу лорда Викона? Дать восторжествовать справедливости, согласно которой невиновный не должен страдать, а виновный обязан быть наказан?

Наверное, так. Вот только это был слишком уж глобальный для меня «долг». Не для моих плечей, пожалуй. Или я что-то поняла неверно?

Сейчас мне было трудно представить дружбу лорда Викона, такого улыбчивого, доброго, позитивного человека, бережно хранящего письма от давней возлюбленной, и этого сурового храмовника, обладавшего явно весьма практичным разумом и внешностью легендарного «северного воина». Не хватало только боевого посоха со стальной иглой в навершии и кольчуги из чернёного серебра.

Спустя приблизительно полтора часа магистр стал завершать выступление, чутко уловив момент, когда у слушателей начали стекленеть глаза. Последние пятнадцать минут стали для меня неожиданностью: с теоретизирования магистр внезапно перешёл на совершенно практические бытовые вопросы.

Неподалёку от храма открывался школарий для детей младого возраста — для отпрысков работающих и многодетных женщин, за чисто символическую плату. А если кто-то из жён или сестёр уважаемых прихожан — я обратила внимание на то, что магистр обращается только к мужской части присутствующих — ещё не имеет работы, но нуждается в ней, то на западе Гладена открывается новая больница, бесплатно принимающая неимущих и малоимущих, куда требуются помощницы для целителей…

В конце лекции явно уже знакомые с процедурой слушатели безо всякого внешнего понукания разделились на две неравные группы, одна из которых — меньшая числу — оставила пожертвования, вкладывая монеты в белый непрозрачный деревянный ящик, который держал один из служек. Другая же часть посетителей, видимо, страждущих, направилась с жалобами, пожеланиями и разными бедами к ещё одному седовласому старцу и трём его помощникам, очевидно, рангом пониже. Те деловито принялись беседовать с подошедшими, делать какие-то записи и пометки в тетрадях… Надо полагать, финал лекции был самым долгожданным умело продуманным моментом.

К самому магистру не пытался подойти никто, и он, зорко оглядев пространство мигом зашумевшего разбуженным пчелиным ульем храма, повернулся к той двери, откуда пришёл.

А я растерялась, не зная, как воспользоваться предоставленным шансом — и в то же время отчаянно страшась его упустить.

— Магистр Эйгон! — окликнула я повернувшегося ко мне спиной старика, одновременно поражаясь тому, как просто у меня это вышло — никакой охраны, никакой свиты, а с другой стороны — стараясь не выдать голосом свою принадлежность к женскому полу, всё больше начиная чувствовать глупость и бессмысленность этого стихийного маскарада. — Постойте, магистр Эйгон!

— Слушаю вас, юная загадочная гойда, — он остановился, развернулся, но вопрос задал ещё до того, как посмотрел на меня своими на удивление тёмными ясными глазами, так ярко выделявшимися на фоне седины и достаточно бледного лица. — Или, скорее, леди?

— Вы поняли…

— В следующий раз, если захотите спрятаться, забудьте о том, что хотите спрятаться или хотя бы не делайте это столь нарочито. Никто так не бросался в глаза и не привлекал к себе внимания, как вы сегодня.

Наверное, я покраснела, хотя под капюшоном этого было не видно.

— Простите, я знала, что мне сюда нельзя, — проще покаяться сразу. Людей в зале было так много, а я была совершенно уверена, что магистр вообще не смотрел ни на кого из своих слушателей в отдельности, и сейчас его абсолютно бесстрастное лицо и проницательный взгляд казались мне проявлением магических способностей — как минимум! Впрочем, Эйгон Трикстер очевидно не собирался требовать от меня немедленно покинуть храм и вообще был настроен на удивление миролюбиво.

— Почему же нельзя?