Чтение онлайн

Мы так увлеклись этой своей затеей, что еще с полчаса не могли оторваться от прекрасного стола и домой вернулись совершенно сча­стливыми. В воскресенье я прямо сгорал от нетерпения, а в понедель­ник, вечером раздобыв еще денег, выехал в Москву, сильно беспокоясь: не купили бы его только!.. И облегченно вздохнул, увидев своего "арабского скакуна" на прежнем месте...Полгода стол простоял в родительской комнате на трех ногах, прислонясь к стене. Я подобрал в тарном цехе завода подходящий бу­ковый русок, но не доходили руки даже просто снять эскиз ножки и дать задание токарю. Я так уставал за день, что сваливался без ног, едва добирался до дому. По воскресеньям же, сидя за своим чудесным столом, я напряженно ломал голову, почему наращивание мощности СВЧ накачки в новом макете циркотрона не привело к росту эффек­тивности термоядерной реакции. Начавшийся 77-й год оказался для меня рекордным по напряжению сил и по мизерности достигаемых при этом результатов. Начало сбываться предсказание Дмитриева о строп­тивом бутерброде, шлепающемся маслом вниз?..Днем за арабским столом работала Женя, проверяя сочинения и диктанты и готовясь к урокам.Зачем и почему так торопились мы в ту зиму?.. Было ли тому причиной умелое и на редкость последовательное подхлестывание со стороны Стаднюка? Разумеется, было. Он чуть не еженедельно прово­дил досмотр "термоядерщины", допекал язвительными разносами и порой доводил меня до белого каления. "Так же нельзя, Саша, ты ра­ботаешь на износ! – говорил он, сокрушаясь от "искренней" заботы, -И людей своих ты изводишь. Нужно, наконец, организоваться и четко разложить работу по исполнителям". Под этим понималось полное принятие Селезнева и всей "Аскольдовой могилы" на выучку. Мои кадры, особенно Гера Латников, терпеть не могли ни тишайшего Се­лезнева, ни его угрюмоватых кадров, которые сегодня задают вам на­ивные вопросы, а через неделю приходят с глубокомысленными пред­ложениями по этим же вопросам и не без претензии на соавторство... Так что стремление "показывать пятки" Селезневу оказывалось для "стаи" сильнейшим стимулом, хотел того Стаднюк или не хотел. И все же не это было главным.По утрам во время "совета стаи", на который не допускались ни­какие чужаки, я чувствовал, что гонит нас вперед. И меня самого, и Герку, и Юрку Серегина – всех. На "Дирижабле" мои молодые волки ощутили вкус настоящей живой и горячей научной работы. Успех вдохнул в них веру в себя и породил страстное желание "взять планку", поднятую теперь на жутковатую высоту. Ведь цель темы "Дебет" была сформулирована как исследование условий положительного баланса энергии УТС... Стаднюк и не подозревал, что видимая им при "досмотрах" часть наших работ составляет не более десятой от того, что замышлялось и делалось нами в действительности.Лишенный отдыха минувшим летом из-за Госкомиссии, я так и не выбрал времени для отдыха и к февралю начал чувствовать физиче­ское изнеможение. Сон не приносил мне бывалой бодрости. Я подни­мался разбитый и с таким ощущением в области диафрагмы, будто бы там что-то могло сейчас порваться. Я страшился сознаться в этом Же­не. К счастью, это быстро проходило. Стоило мне выйти из дому в морозную тьму раннего утра и приняться за обдумывание на ходу ближайших задач, как прилив жизненной энергии приходил будто бы из ниоткуда, подхватывал меня и нес, и нес до самого вечера, чтобы бро­сить потом, чуть ли не буквально на руки Женечке, выжатого до кап­ли... С утра начиналось все сначала.Зима и весна полностью ушли у нас на создание усовершенство­ванного циркотрона, в который мы вложили все свое понимание физи­ки явлений периодического уип-эффекта. В нем не было никакой кон­цептуальной новизны, но была предельная завершенность, которой отличаются по-настоящему оптимальные конструкции. В холодном виде макет казался чем-то вроде лампы Алладина, из которой нам предстоит выпустить могучего Джинна. Приходила даже мысль, достаточно ли прочен поводок, чтобы удерживать его в повиновении... I

Решающий эксперимент пришелся на конец июня. Увы! Джинн зауп­рямился и не захотел вылезать ни под каким видом. Наращивание мощности СВЧ накачки привело лишь к некоторому росту высвобож­даемой энергии. Но не эффективности. На "кредит" 50 киловатт был получен "дебет" только 150 ватт, то есть эффективность оказалась ни­же, чем у "Дирижабля"... Воспринималось это как откровенный про­вал, не больше и не меньше. И означало, что "все наше понимание", вложенное в макет, есть просто новая ступень невежества... На "поминки" макета, уже переименованного Серегиным в "Диабет", гро­зовой тучей явился Стаднюк. Выслушав мое сообщение о результатах, он сказал:

– Ну, что я тебе говорил? Далеко со своими методами работы ты не уедешь! Нужно разворачивать самый широкий и хорошо продуман­ный фронт исследований. Сколько я еще должен тебе это твердить?

"Стая" сидела полукругом около верстака, на котором, опутан­ный проводами и шлангами, стоял "Дебет", производивший теперь неотразимое впечатление безвременно умершей головы профессора Доуэля. Все мрачно молчали. Перед самым приходом Стаднюка мы уже успели обсудить ситуацию и приняли решение "на луну не выть", а планомерно и пристально изучать все, что происходит в этом злосча­стном "диабете". На год работы хватит. Потому грозный приказ Стаднюка был принят с достоинством и пониманием. Исследовать, так исследовать, начальник, "бу... сделано"!

– Ты, кажется, собираешься в отпуск? – совсем уж участливо спросил меня Стаднюк.

В воздухе запахло "шахматной комбинацией". Тут же я сообра­зил, что скажет Стаднюк на мой утвердительный ответ. Последует ход: "На время отпуска передашь дела своей лаборатории Аскольду Ва­сильевичу". Мой ход: "Но у меня официальный зам Латников". Стад­нюк с ухмылочкой и высоко поднятой верхней бровью посмотрит на Латникова и выиграет "партию" неотразимым ходом: "Пусть Гера еще немножко молоко на губах обсушит при таком состоянии дел в лабо­ратории на важнейшей, к тому же, теме!" Молодые волки прекрасно оценили ситуацию и ждали ответа своего вожака. Нет, Акела не имел права "промахнуться"! Оставался у меня единственно верный ход и я его сделал:– Я не пойду в отпуск, Георгий Иванович! При такой ситуации...

– Вот это ты напрасно, Сашка! – откровенно разозлился Стад­нюк. – Второе лето без отпуска, знаешь ли...

Я промолчал, и это оказался еще один очень сильный ход – эта­кое молчаливое: "Да пошел ты!.."

– Ну, как знаешь, – засветился прежним доброжелательством Стаднюк. – Будем надеяться, что твоя "жертва" не окажется напрас­ной.

Кто бы и подумал, что сейчас Серый Волк чуть-чуть не сожрал Красную Шапочку!.. Вечером я все это рассказал Жене. Она потемнела лицом, но поняла святую неизбежность именно такого решения и со­гласилась ехать с детьми в Гагры одна.

– Дай мне только одну страшную клятву, Саша, – сказала она.
– Не готовить к нашему приезду никаких сюрпризов, лишающих тебя сил.

– Сделаю ногу нашему "арабскому скакуну".

– Ногу можно, – грустно согласилась Женя. – Ты ведь ее не сам будешь вытачивать, правда? А еще, Санечка, в выходные дня выбирай­ся в лес. Не пропусти чернику, она скоро пойдет. Во время сбора мож­но ведь и продумывать свои проблемы, а?

Лето выдалось таким дождливым, что в лес я выбрался лишь од­нажды в субботу. Но небо вскоре затянуло и начался дождик. Я быст­ро промок, никакой черники не нашел и ничегошеньки не придумал путного. Вернувшись домой, я впервые за лето досыта выспался под шум разошедшегося дождя за открытым окном...Я допоздна засиживался на работе. "Стая" тащила на мой стол огромный экспериментальный материал, снятый на "диабете". Эти опытные данные поражали воображение и подавляли волю своим изо­билием, бессвязностью и непроясненностью. Я понимал пока только одно: за деревьями стало не видно леса. Какие-то эффекты, еще не встречавшиеся ранее, похоже, маскировали главное. Поди тут еще раз­берись, что главное и что побочное. Истина скрывалась где-то под этим бесчисленными графиками и таблицами, как буддийский храм, поглощенный джунглями.И, как всегда, наваливался панический страх: не оставила ли меня способность входить во внутренний мир явления, не исчезло ли умение вживаться в задачу, становясь чуть ли не участником событий, для­щихся миллионные и миллиардные доли секунды?.. Во всяком случае, я никак не мог себя на это настроить, как ни бился, и день за днем испы­тывал непроходящее раздражение, находя от него спасение только в самой рутинной работе – в статистической обработке эксперименталь­ных данных или в расчетах каких-либо частностей. И все ждалось: вот наступит обновление души, переход к проясненному взволнованному состоянию, когда все получается как бы само собой. Как это было года полтора назад в лучшую пору "Дирижабля"... Ждалось, но не прихо­дило. Только однажды я испытал долгожданную легкость и окрыленность. Когда вечером после работы принялся вытачивать в нашей мехмастерской на токарном станке ногу для "арабского скакуна". Лю­буясь тем, как вьется хрупкая буковая стружка, как из бывшего прямо­угольного бруска рождается фигурная балясинка, я испытывал на­стоящее отвращение к только что оставленному на столе в лаборато­рии вороху таблиц и графиков. Боже мой, да заниматься бы мне весь свой век вот такой чудесной столярной работой, и не надо бы ничего другого! Я отлично понимал, что не прав, что не удовлетворила бы меня всерьез никакая столярная деятельность, но...В тот же вечер уже дома, когда полировал и покрывал лаком свое деревянное издельице, я вдруг поставил себе диагноз. Дело не в одних лишь технических трудностях. Говоря языком незабвенного Ф.В. Захо-дякина, меня занесло в область "нравственных похождений"!.. Задачу с большой буквы нужно решать, имея просветленную совесть. Тогда только и открывается тебе истина, когда сам ты живешь правдой ду­ши – отважно, щедро, порой даже трагично. А что такое, по сути дела, твой отказ от отпуска? Поза, да и только!.. Я стал думать, что Стад-нюк абсолютно прав, когда требует расширения фронта работ. Я даже стал прикидывать, как можно было бы поделить с Аскольдом сферы исследовательской программы и успешно сотрудничать, не пересекаясь и не жмотничая, как это происходит сейчас. Но тут же вспомнилось, как Стаднюк повел себя с Пересветовым, и я разозлился на себя за пре­краснодушие: "Ведь и ахнуть не успеешь, Стаднюк отпихнет тебя, изо­бразив на лице самую искреннюю заботу о пользе дела!.."Женя и дочери вернулись в середине августа. Еще на вокзале Же­ня успела уловить симптомы переживаемой мною душевной драмы. Она спросила:– Что, снова "сажа бела"?Я сдвинул плечами и виновато улыбнулся в ответ, втайне надеясь, что теперь, с Женей, сама вернется желанная ясность и цельность. И стал ждать задушевного разговора... Она же в первые после возвраще­ния дни вся была замкнута на Машу и Дашу. По особой, тщательно скрываемой от меня, суете всех троих, по частым постирушкам дочерей при запертой изнутри двери ванной я с большой грустью понял: мои милые малышки перестали быть девочками и вступили в сложную во всех отношениях начальную пору девичества. Так что им очень была нужна сейчас их умная, чуткая и терпеливая мама!..Я еще и еще предпринимал попытки чисто логически осмыслить всю необъятность проблемы, поставленной перед нами "диабетом". Потом с помощью Дмитриева удалось одолжить на пару недель со­вершенно замечательный английский осциллограф – сверхскоростной, многоканальный и запоминающий. С его помощью открылось, что явления в циркотроне "Дебет" носят нестационарный характер, чего не бывало раньше – на "Дебюте" и "Дирижабле". Первые вспышки реак­ции УТС очень энергичны и, похоже, имеют исключительно высокую эффективность. Далее эффективность вспышек быстро снижается. Примерно за 100 наносекунд реакция сходит на нет, и термоядерная "печка" полностью гаснет, чтобы через 200-300 наносекунд снова ярко вспыхнуть. Далее этот цикл повторяется... Я по-прежнему не мог объяснить, что происходит в циркотроне. Но, по крайней мере, природа безумной сложности интегральных характеристик стала понятной.Однажды за вечерним чаем я, наконец, рассказал Жене обо всех своих затруднениях и муках. Стараясь рассказывать как можно доход­чивее, я с помощью хитроумных сравнений и аналогий пытался нари­совать обстоятельства, не очень-то понятные и мне самому. Женя вскоре потеряла ориентировку в этих моих "джунглях, поглотивших буддийский храм" и уж совершенно не могла принять в толк, как из всего этого вытекают еще и мои нравственные мучения... И отшути­лась экспромтом:– "О, снова ты коптящей лампой то светишь, то теряешь свет. Та­лант жены б жене таланта! – твержу себе я столько лет. Пошли мне, Бог, хотя бы дар с его души снимать нагар!" Правда, похоже?.. Как же я могу тебе помочь, мой миленький? Ты у меня уже большой и совсем взрослый мальчик, выберешься сам, как это уже не раз бывало. А "нагар" я могу снимать одним доступным мне способом...Женя обняла меня и поцеловала.В середине сентября Женя спросила:

– Что же. Озерного семинара у вас в этом году не будет?– Был уже. Просто я отказался от участия, – виновато улыбнулся я ей. – Докладывать пока нечего, Женя. Вот дожил!– Ну-у, Сашка! – разочарованно протянула Женя. – Я-то думала, хоть семинар даст тебе недельку отдыха. Весь извелся, даже глаза вва­лились. Слушай, а не махнуть ли нам с тобой в Тверскую губернию за клюквой? После сладостных кавказских магнолий хочется чего-то На­шего – хвойного да березового.

Я не очень-то поверил в реальность этой затеи. Но Женя уже вела подготовку. Сделала перестановки в собственном расписании чтобы освободить два дня, попросила Надежду побыть у нас с девчонками. Подготовила все запасы и одежду... В последние минуты перед отъез­дом Женя приподняла мой рюкзак. С этого все и началось.

– Ого! Слишком тяжелый, Санечка, – сказала она. – Тебе же при­дется нести еще и килограммов двадцать клюквы на обратном пути. Оставь дома палатку, надувные матрасы и этот тяжелый топор. Все это без надобности. Ночевать будем в деревне на сеновале.

Взамен палатки я сунул в рюкзак большущий лоскут полиэтиле­новой пленки, но расстаться с топором упрямо отказался. Сердясь на Женю, и подозревать бы не смог, что именно "изъятие" палатки при­ведет меня в конечном итоге к пониманию явлений, происходящих в циркотроне "Дебет".Мы уехали ночным поездом на Осташков, а рано утром уже ка­тили в кабине лесовозного "МАЗа" по разбитой лесной дороге со станции Пено в сторону верхневолжских моховых болот. Леса время от времени расступались, и открывались тускло-оловянные плоскости озер под низким облачным небом. Иной раз через прореху в облачном пологе било вниз прожекторами солнце, и тогда озерная гладь начина­ла сверкать, а дали окутывались мрачной туманной синевой... Часа через три пути молчаливый шофер остановил машину у ответвления телеграфной линии и показал на столбы деловито шагнувшие от доро­ги в темный брусничный бор:– По столбам дойдете до ручья и повернете направо, вверх по те­чению. Выйдете на хороший ягодный мох. А если дальше идти по столбам, будет, хоть и не скоро, деревня Пустошка. Автобус на Пено ловите здесь, на дороге. Он проходит в семь вечера и в девять утра. Учтите, лесовозы в субботу и воскресенье не работают. Больше тут подвезти вас некому."МАЗ" дохнул черноватым облачком дыма и покатил дальше, переваливаясь на ухабах. У Жени горели щеки и блестели глаза, и во­обще была она хороша в это утро, повязанная пестрым платочком и со смоляной прядкой на виске. Я взвалил на плечи рюкзак и ощутил шальное опьянение свободой, простором и этим родным пасмурным небом, готовым вот-вот полить и заморосить и, тем не менее, таким прекрасным. Мы часа два добирались до предсказанного шофером ручья. Низко летящие над лесом облачные космы иногда расходились, и за ними в высоком небе обнаруживался второй слой облаков, пери­стых и очень белых, будто неведомый маляр, пробуя кисть, мазнул не­брежно тут и там белым по синему. И вот засветились впереди в лесу просветы, и мы вышли на край обширного нежнозеленого пространст­ва. Редко и обречено стояли среди моховых кочек чахлые ели и сосен­ки, увешанные голубыми космами лишайников. Дурманно благоухал багульник, возвращая сердцу на диво живые воспоминания о Карской тундре... Первая же обследованная кочка оказалась будто бы кровью обрызгана. Крупная и крепкая, еще белобокая, но с темновишневой спинкой, клюква. Только собирай!Как ни обильна бывает ягода, сбор не такое уж скорое дело. Ты­сячи и тысячи клюквин должны пройти через ваши руки в котелок, а затем в ведро, синеющее поодаль. Всякий раз удивляешься, как мало прибыло в ведре с одного принесенного тобой котелка... Мы ходили по болоту кругами, и в те редкие разы, когда оказывались у синего ведра одновременно, коротко припадали к друг другу и снова расхо­дились в разные стороны. Часа через три я обнаружил, что ни единого разика еще и не вспомнил на этом болоте о своей необъятной и мучи­тельной задаче. Какая-то пустота и тревога сменили утреннюю эйфо­рию. Поднимая взгляд на Женину фигурку в ладно пригнанной, кар­ской еще, штормовке, удавалось эту тревогу унять, но стоило только углубиться в сбор, как бездумная тревога снова охватывала душу. Ведро наше наполнилось только к вечеру, когда в облачных разрывах над верхушками леса багрово засветился закат. Женя сказала смущенно:

– Не пойдем мы в деревню, Саня, давай у костра заночуем. Где еееще искать эту деревню, на ночь глядя?– Ладно, – согласился я. – Нет дождя, и на том спасибо. Давно я мечтал устроить ночевку по-таежному, да все нужды не было!

Мы вернулись в свой лагерь на сухом мысу под соснами. Долго палили жаркий большой костер. Пока он прогорал, я нарубил огром­ную копну елового лапника. Когда присмирел в наступившей темноте костер, я отгреб потухающие угли далеко в сторону, подмел березовым веником прогретое костром место и разложил на нем лапник ровным толстым слоем... Накрылись единственным взятым с собою одеялом. Лежали лицами к небу, тесно друг к другу прижавшись. Великая тиши­на и тайна окружала нас в темноте. Изредка проходил по черным кро­нам ветер, да вдруг появились в невидимом облачном разрыве звезды, как напоминание о, давних уже, подмосковных ночах, повенчавших нас с Женей. Нежный и смолистый дух вместе с теплом исходил снизу сквозь лапник до самого утра.Ночью я несколько раз просыпался и испытывал прилив тревож­ного счастья, и крепче прижимал к себе Женечку, страшась, что стащит ее леший, угрюмо подсматривавший за нами из черных кустов...Мы заспались на свежем воздухе и на сбор вышли довольно поздно, так что к трем часам дня второе ведро у нас еще на четверть было неполным. Тут бы нам собраться да и двинуться обратно к лесо­возной дороге, не торопясь. Но Женя взмолилась:

– Санька, здесь так хорошо! И времени еще – вагон, как говорят мои восьмиклассники. Доберем ведро, ладно?

Вышли в обратный путь в половине пятого, а в половине седьмо­го были уже на дороге. Но автобуса не оказалось ни в семь, ни позже. Темнело. Где-то далеко слышался заливистый звон мотоцикла. Он то захлебывался, то снова по-комариному ровно зудел в просторе. Наконец из-за поворота ярко засветила фара. Осадивший своего коня доб­рый молодец пояснил нам:

– Сегодня автобус прошел на Пено часа на два раньше расписа­ния. По телеку Штирлица повторяют, вот шофер и поторопился. Вы идите до большака, здесь километров семь. Может быть, там еще какая машина на ваше счастье и проедет, здесь – полная безнадега.

До большака добрались уже в полной темноте. Черная стена леса справа будто бы растаяла, и в этом прогале угадывалось большое пус­тое пространство – озеро или поле, а за ним очень далеко светились огоньки какого-то селения... Глухая тишина и никакого намека на свет фар. Только изредка на большой высоте над нами проходили авиалайнеры. Холод осенней ночи уже основательно вгонял в дрожь, и разбирала досада за всю нелепость этой неожиданной робинзонады. Я дос­тал топор и направился к лесу. Найти бы сухую полянку и можно было бы повторить комфортную ночевку на разогретой костром земле! Но сразу же за дорогой я влез в чавкающую хлябь и. сколько на пытался, так и не сумел отыскать в кромешной этой тьме прохода в лес. закол­дованно черневший в десяти шагах.