Чтение онлайн

Уже в новом году, после бокала шампанского, я спросил:

– Женя, только честно, ты иногда жалеешь, что ушла в школу?

– Нисколечко! Ах, мой милый, как-нибудь я тебе покажу, какую восхитительную ахинею иногда несут в своих сочинениях мои ученики! И как остро чувствуют самые тонкие грани нравственности...

– Но стихов твоих я что-то давно уже не слышу!– Всему свое время, – засмеялась Женя. – В одной басне на звери­ном худсовете было такое: "Конь встал и сразу же понес о том, что до­рог стал овес, что дело движется к морозу, что на стихах не прожи­вешь – пора переходить на прозу". Вот закончат девчонки школу, и . из школы, Санечка, тоже уйду. И засяду я писать некую книгу. Это бу­дут не стихи, будет проза. Ах, какая это будет проза!.. Ну вот, легки помине. С Новым годом, мои дорогие!

Это Женя услышала, как скрипнула дверь детской и зашлепал по полу две пары ног. В рубахах до пят и с распущенными косами, и виноватыми улыбками вдобавок, стояли перед нами дочери. Жен смотрела на них непримиримо. И тут руки сестричек нашли друг дружку и крепко сцепились, порождая взаимную поддержку. И что-то дрогнуло в суровом взгляде необыкновенно красивой новогодней мамочки, только самый проблеск сочувствия. На всякий случай, девочки все же юркнули под руки к отцу. Это было их убежище, их консульство. И Женя не стала гнать дочерей обратно в постель, а лишь бросил по пледу, чтобы не мерзли. И тут дочери увидели...– Дашка, смотри, там уже что-то лежит. Поглядим?И радостно кинулись под елку.

– Знаешь ли. у этой главы неточный эпиграф. Не дедушку Ершов бы здесь проц и тир о вать, а папу Хема. "Старик и море". Помнишь. "Старик рыбачил на своей лодке в Гольфс т риме... Восемьдесят четыре дня он выходил в море и не поймал ни одной рыбы ". Потом Старику по везло. Он поймал на свой крючок рыбу. Это была настоящая, очень большая рыба. Трудно далась Старику победа над этой громадиной, по­больше его лодки. Когда же он победил и привязал убитую рыбу к лодке и двинулся домой, пришли акулы...

– Не спорю, очень похоже. И принимаю этот твой эпиграф, пото­му что дальше в нашем правдивом повествовании будет нарисовано сражение с акулами. – Ты ведь когда-то восхищался Стаднюком? Чему-то даже хотел подражать... Что сл у чилось? Он на самом деле переродился? – Не знаю. Может быть, таким был изначально. Я восхищался его умением орг а низовать работу и способностью работать на пределе сип. Это пришло ко мне само, без огля д ки на Стаднюка. – Мне же кажется, что для тебя твоя работа – цель, для Стад­нюка – средство. Вот и все: ему нужен успех как средство для дости­жения своих выгод. Для тебя успех – в получении научного результата... А ты мог бы в те годы, в начале 70-х, защитить канд и да т скую диссер­тацию?

– Ты себе не можешь представить, какая это была канитель! Шутники ведь не зря называли диссертацию "длинным заявлением на по­лучение высокой зарплаты ". Для сравнения, я получал триста рэ в месяц, а наш светлый Аскольдик – пятьсот. Каких только рогаток не понаста­вили на пути к заветным "корочкам"! И сколько это породило халтуры, вранья, несусветицы!.. Ты пойми, мне просто было жаль на это тра­тить вр е мя.

Глава 11.

В ПОЛЯХ ПОД СНЕГОМ И ДОЖДЕМ

Вечер перешел в ночь. Четыре часа уже я слонялся по аэропорту, время от времени приходя взглянуть на черное с зелеными буквами табло, упрямо не желавшее сообщить, когда же наконец прибудет дол­гожданный рейс... Я не видел Женю и дочерей сорок четыре дня. Через три минуты электронные часы на стене покажут шесть нулей подряд, и пойдет день сорок пятый. Не мог читать, не в силах был сосредото­читься. Старался не допустить в круг сознания самую страшную мысль, но она, бессловесная, настигала и обжигала душу ужасом... Наконец гулко булькнул динамик. Я напряженно прислушивался к певуче-бесстрастному голосу дикторши:– Самолет рейсом номер 1891 из Симферополя совершил вынуж­денную посадку в аэропорту Харькова. В настоящее время самолет находится в воздухе и ожидается прибытием в аэропорт Внуково в ноль часов пятьдесят минут.Схлынуло напряжение, я даже рассмеялся и с удивлением обна­ружил, что вроде бы страшусь увидеть родные лица. И никак не мог представить себе Машу и Дашу теперешних одиннадцатилетних. Все мне виделись загорелые и круглые мордашки пятилетних дочерей с карими глазищами и овсяными косичками. Стоят у вагонного окна и высматривают на перроне папу с букетом белых роз.Вышел на площадь. Августовская ночь была беззвездной и нехо­лодной. Присел на скамью, усталость обволокла сладкой истомой, по­качнула, обняла дремотой...Всполошился: "Пора!" Вернулся в зал прибытия и еще с полчаса прикладывался к черному стеклу, отгораживаясь руками от ярких бли­ков зала, но видел в темноте лишь слабо освещенные кили спящих воз­душных кораблей... И упустил момент, когда подкатил автобус. Уви­дел толпу пассажиров, входящих через стеклянную дверь. И тут же обнаружил своих. Меня поразило, как вытянулись за лето дочери. Ах, какие же они красивые, все трое, несущие на лицах вместе с золотым загаром что-то еще неуловимое крымское, коктебельское! Дочери тут же повисли на моей шее. И я, прижимая к себе их нежные ребрышки, глянул в Женино лицо и обнаружил сначала только восхищение этой картиной встречи ее детей с их отцом. Потом наши взгляды сошлись, будто прильнули на мгновение друг к другу. Женя тихо сказала:

– Ты похудел. Совсем заработался, бедный?

– Ничего все в порядке! – улыбнулся я в ответ. – Не обижайтесь, что я без цветов. Они ждут вас дома вместе с одним сюрпризиком.

Лица дочерей, притускненные задержкой рейса и поздним време­нем, просияли. Они-то знали, если папа говорит "сюрпризик", так это будет настоящий сюрприз, потому что "заяц трепаться не любит!" Же­ня протянула детям их шерстяные кофточки. С видом полнейшей неза­висимости Маша и Даша отправились на осмотр аэропорта, предоста­вив родителям возможность вдоволь смотреться в глаза друг другу. Но я-то как раз от уходящих дочерей не мог оторвать взгляда. Тонколи-цые и кареглазые девоньки-длинноножки в джинсах, держащие друг дружку за руку. Я успел увидеть в мочках ушек нечто новое – золотин-ки простеньких сережек-"слезок".

– Ах, Женя, балуем дочек – наплачемся.

– Но разве же не прелесть, Величко? Ты нам прислал зачем-то еще денег, хотя нам хватало. Вот мы и решились проколоть ушки и разно­сить в них дырочки. В морской воде они заживают за три дня. Не сер­дишься?

Какое там!.. Я поцеловал ее губы, словно бы подсушенные солн­цем и ветрами Коктебеля.

– Уж дождался бы до дому, – улыбнулась Женя, – Как твой "Дирижабль"?– Замечательно!.. В Акте Госкомиссии половина всех слов "впервые... впервые... впервые..."

Мы стояли в заде прибытия, ожидая багаж. Наверное, никакой другой вид транспорта не дает такой вот возможности: без суеты про­вести наедине первые полчаса встречи. Женино лицо за полтора меся­ца разлуки стало отчужденней и строже. Я жадно, всматривался, ища в ней ту, с кем мысленно разговаривал часами, когда белил потолки, на­клеивал обои и стелил линолеум... Она и впрямь другая, такая же лю­бимая, но совсем новая, так что надо к ней теперь привыкать. Строже стал взгляд, а на сухих устах появились беспощадные мелкие морщинки. Они бежали напрямик от милого носика к верхней губе. "Это от усталости и бессонной ночи", – успокаивал я себя. Новой была и при­ческа. Смоляные волосы теперь были гладко подтянуты со всех сторон к затылку.

– Тебе не нравится? – спросила Женя, касаясь ладонью пучка во­лос на затылке. – Приедем домой, распущу, как обычно. Это теперь у Машки и Дашки такая новая кукла по имени Мама. Что там прическа! Сколько мне за лето пришлось выслушать нравоучений. Попробуй заговорить с мужчиной, хоть бы он просто дорогу спросил, тут же еле дует выговор. Папа, мол, в Синявино научный подвиг совершает, а ты его предаешь.

Прибыл, наконец, багаж. Поймав плывущий чемодан и ящик фруктами, решили сейчас же катить на такси до самого дому и поско­рее уложить детей. И вдруг оказалось, что их нигде не видно в зале. Обеспокоенные, мы направились к выходу на площадь и в дверях столкнулись с Машей. У дочери возбужденно блестели глаза.

– На такси та-а-кая очередь! До утра всех не развезут. Но Дарья там стоит уже близко.

Маша помчалась к сестре. Женя рассмеялась.

– Скажи, ты им хотя бы намекнул про такси?.. Вот видишь. И во всем у них вот такая же самостоятельность. Пока мы с тобой болтали они уже решали реальную житейскую задачу. Представь себе, на рынок они меня не пускали. Слишком много трачу. Только сами – вдвоем и с плетеным лукошком. Приносили все, что надо, в лучшем виде...

В такси я сидел на заднем сиденье, прижимая к себе слева и спра­ва притихших дочерей. Они даже и восторгом первого в жизни полета не силах были поделиться, все еще наполненные гулом турбин и ощу­щением космической бездонности ночного пространства за овальным окошком, в черноте которого внезапно расцвела для них галактика огней Москвы...