Чтение онлайн

– Заиньки мои не замерзли? – спросила Женя, и дочери одновре­менно завертели головами, все также не проронив не звука.

С шоссе машина вышла на кольцевую дорогу, шумную и однооб­разную. Но вот и знакомый "клеверный лист". Пробежав быстрой бу­кашкой по его лепестку, такси оказалось уже на "нашей" дороге, узна­ваемой даже в темноте.Я открыл дверь и пропустил Женю и детей вперед. Непривычный золотистый свет заполнил прихожую. Он исходил от стен, наконец-то одетых в панели из буковой фанеры, пролежавшей четыре года толстой стопой под родительской тахтой. Щелястый дощатый пол прихожей и кухни навсегда скрылся под линолеумом с паркетным рисунком. И завершен был начатый еще при вселении в квартиру встроенный комод в прихожей с большим количеством выдвижных ящичков. Столешница комода с наборным рисунком из бука и ясеня светилась полировкой, а над ней в резной раме на стене мерцало зеркало, отразившее букет гладиолусов от нежно-розового до исчерна-багрового. Я распахнул двери родительской и детской, демонстрируя свежесть потолков, рисунок обоев и лакировку паркета.

– Боже мой! – сказала Женя – Когда же ты все это успел? У тебя же была Госкомиссия.– Вечерами и по выходным. Уйма времени. Кстати, прекрасный отдых с кистью или молотком в руках.

Быстро мыли, кормили и укладывали детей. Они тут же блаженно ушли в сон, унося ощущение праздника и сказки, даруемое человеку в жизни только отчим домом после долгой разлуки. И Женя засветилась. Строгая сдержанность и приглушенность ее облика, испугавшая меня в аэропорту, исчезла. Молодо заблестели глаза, размягчились губы и зарделись щеки. Отпущенные на свободу локоны поглотили в своей черноте морозящие сердце серебряные нити... Едва вышли из детской, тут же кинулись друг другу в объятья. Стоило же разлучиться на пол­лета, чтобы вот так, по-юному, пьянил голову поцелуй!.. Женя отстра­нилась и улыбнулась виновато:

– Ой, Сашка, есть так хочется! Сваргань что-нибудь, пока я в ванне поплещусь. Хочется чаю и хочется говорить и говорить с то­бою...

– О, чего мне здесь недоставало, так это как раз пить с тобою чай и смотреть на тебя по вечерам!

Я сготовил яичницу с помидорами, ветчиной и сыром. Разложил по тарелкам и украсил зеленью. И был тот чай, которого мне так не доставало шесть с половиной недель... Со смущенным взглядыванием друг другу в глаза через стол, с трепетной встречей рук, безотчетно тянущихся навстречу, с тем упоительным "трепом", который как раз никогда и не был пустым трепом, а всегда оказывался разговором о самом главном, что одинаково волновало нас обоих. Я рассказывал, как Дмитриев, неизменный председатель Госкомиссий на моих темах, усомнился в правильности методик измерения баланса энергии в цир-котроне. Потом другой член Госкомиссии, доктор наук из академиче­ского института в Новосибирске, потребовал воспроизвести на его глазах все достижения темы "Дирижабль" – и уплотнение вещества до 1800 единиц и "дебет" энергии за счет УТС в целых 20 ватт при "кредите" 5 киловатт, взятых пока у Мосэнерго.

– Понимаешь, Жень, они ведь только начали изучать классиче­ский уип-эффект Сандерса, а тут нагорожены на самом высоком тех­ническом уровне всевозможные чудеса в решете. До брейкивена, прав­да, пока далеко, но такого энергетического выхода нет еще ни у кого в мире. И никаких нейтронов – уж не мистификация ли?.. Убедили мы иэтого оппонента. Впрочем, Дмитриев предрекает мне прочный тупик в ближайшем будущем.

– Ой, Санечка! – испугалась Женя. – Присмотрись получше, вдруг он прав, и надо вовремя свернуть с тупикового варианта. Ничего я так не страшусь, как тупика на твоем пути. И так хочу твоего успеха, на­стоящего и заслуженного, как ни одна жена на свете! Дмитриев видит у вас что-то неправильное или ошибочное?– Ничего он не видит. Просто философствует – мол, у вас трижды бутерброд падал сухой стороной, будьте уверены, что в четвертый раз он шлепнется маслом!

– А как будет называться твоя новая тема?

– "Дебет". Исследование условий приведения "дебета", то есть энергии, получаемой от УТС, к "кредиту" – энергии, затраченной на схлопывание плазмы. Как видишь, это уже поиски путей к брейкивену.– Эту бухгалтерскую символику Серый Волк вам навязал? Узна­ется его почерк. Какие у них с Пересветовым отношения?-Ужасно. Предельный накал. Стаднюк не мытьем, так катаньем замкнул на себя всю тематику отдела, кроме пересветовской металло-электроники. И лягается без пощады при всяком удобном случае. Распределение квартальной премии, повышение сотрудников по должно­сти, даже процент летних отпусков пересветовской лаборатории -теперь все это зажато в нещедрой руке Стаднюка.

– Как же это допускает Бердышев? Ведь он ценит Пересветова.

– Выходил недавно Алексей со всем этим к Генеральному. Так он на него всех собак спустил и только. Сам, мол, и виноват, что не хва­тило характера удержать инициативу и найти общий язык с начальни­ком отдела... Все, в общем-то объясняется просто, Женя. Пересветову пока нечем похвалиться, а начальство любит успех и не очень жалует неудачников. Серый Волк все точно рассчитал и теперь празднует по­беду над Пересветовым и над Бердышевым, который ни за что не со­гласится признать, что надуманная им структура Проблемного отде­ла крайне неудачна.

– А ты Стаднюка боишься? – у Жени расширились зрачки.

– Признаюсь, бывает страшновато. Будто я на самом деле скач на Сером Волке в неведомые дебри. Но ты не пугайся, он меня пока не съест. Без меня и без моих ребят он ничего не сможет. Селезнев, как ни пыжится, а только повторяет наш вчерашний день так или иначе. К тому же "Дирижабль" нас очень высоко поднял! Готовлюсь к Озерно­му семинару...

Я взглянул на Женю и умолк. Что это было в ее взгляде? Восхищение мужем, сквозящее через нешуточную тревогу о нем же? Или просто благодарность за преображенную квартиру?.. И вот до меня дошло. Она хотела отдать свою любовь мне, единственному достойно­му ее любви... Я обошел стол и обнял Женины плечи.

– Милая, – прошептал, целуя запрокинутое горячее лицо, – Я на самом деле все смогу, пока ты со мною!...Женя уснула, а я все не мог на нее насмотреться в рассветном полумраке, поражаясь новизне своего чувства. А чувство было такое, как при чтении восхитительной книги, когда смотришь – не слишком ли быстро тает запас оставшихся страниц. Еще год – и сорокалетие! Ну, почему не встретились мы в восемнадцать? Зачем же потеряны для нас те прекрасные годы? Я незаметно сошел в сон и вдруг рывком про­снулся, охваченный неосознанной тревогой. В мимолетности помере­щилось мне... Да нет же, глупости! Вот она – рядом – безмерно люби­мая, горячая, погруженная в живительный сон. Я взял ее узкое запястье, по которому так тосковал еще вчера.Через два с небольшим года, когда внезапно и навсегда прервется книга нашей совместной судьбы, словно испорченная непроститель­ным типографским браком, в жуткий момент осознания случившегося, мимолетность принесет мне ощущение, что тогда, в то счастливое ав­густовское утро на границе между коротким сном и внезапным пробу­ждением я уже пережил весь ужас утраты. Что же это было? Предчув­ствие или так называемое "явление ложной памяти"?.. Эти наши последние два года вместе на земле буду я до конца дней считать са­мым лучшими в своей жизни. И память моя будет настойчиво ожив­лять и лелеять несколько осветляющих душу эпизодов.Одно из таких воспоминаний – как однажды в декабре 76-го ез­дили мы в Москву с надеждой купить Жене меховую шапочку, а купи­ли замечательный письменный стол, за которым я сейчас и пишу эти мемуары.Тогда мы еще не подозревали, что станок, печатающий пустые деньги, стал виновником небывалых очередей у ювелирных витрин и невероятного спроса на дорогие меха и меховые изделия. Только по­вышение цен на короткое время сбивало ажиотаж тысячных очередей. Женя не первую зиму мечтала об элегантной норковой шапочке. Она свирепо мерзла в продуваемой вязаной, но я никак не мог влиться в ряды тысячных очередей: для этого необходимо обладать информаци­ей – что, где и когда будет выброшено на прилавок. К тому же я был слишком увлечен начальным этапом "Дебета", прихва­тывая для работы уже и выходные дни, не говоря уж о вечерах.В ту субботу, недели за две до Нового года, неожиданно выруби­лась подстанция, прервав "на самом интересном месте" проводимый эксперимент. Я оказался дома непривычно рано. Женя вдруг "завелась":

– Санечка миленький, поедем сейчас в Москву! Чует мое сердце, сегодня нам повезет. Конец года, ради плана всегда выбрасывают де­фицит.

День был неморозный, мглистый. После обильного снегопада дороги не успели расчистить. Автобус медленно плыл, завязая в снеж­ной серой каше, оскальзываясь и буксуя на гололеде. В Москву прибы­ли уже в сумерках и отправились на поиски норковой шапки. Вотще!.. Так сказал бы поэт предыдущего века, не ведавший к его счастью, ме­хового дефицита. Единственная воочию увиденная норковая шапочка принадлежала выставочной витрине мехового ателье. Разумеется, шапка не продавалась. Заказать ее можно было только "по предвари­тельной записи", но очередь уже протянулась на три года... Женя по­просила милую девушку-приемщицу дать ей хотя бы примерить... Темно-коричневая искристая норка тут же заговорила с каризной Же­ниных глаз, сиявших мне из зеркала. И модная в те годы форма ша­почки в виде восточной чалмы дивно шла к татарскому раскосу... Вот тут в приемную влетела заведующая с прищуренными свинячьими глазками. Она вырвала шапку из Жениных рук и визгливо обругала приемщицу.Мы вышли из ателье. Строгая к себе учительница русской лите­ратуры вдруг расплакалась, прислонясь плечом к темному киоску "Союзпечати". Я промокал обильные слезы платком и попытался по­целуем снять последствия роковой примерки.

– Сашка, отстань! – сглотнула Женя. – Ну, скажи, почему я долж­на так унижаться, мерзнуть?.. Почему я не могу купить это за деньги, которые муж зарабатывает совершенно подвижническим трудом, ка­кой и в страшном сне не приснится этой свиноглазой мымре?

Я в тоске смотрел на черные кроны кленов, прорисованные по лилово подсвеченному московскому небу... Женя вскоре успокоилась, а отсутствие на ее ресницах косметики оставило фактически без следов эту историю. Только, когда входили мы в мебельный магазин, я уловил по-детски горестный вздох, да чуть более обычного оставались грустными ее глаза...И тут мы увидели стол. Он стоял в мрачном углу зала, где прода­вались в розницу части гарнитуров. Произведенный в Арабской рес­публике Египет из хорошего дерева, – отличного орехового шпона и покрытый матовым светло-коричневым лаком, он нес на себе и еще что-то от гордой породистости арабских скакунов. Может быть, это впечатление шло от скругленности его форм и стройных точеных но­жек, утончающихся книзу. И тут обнаружилось, что стол этот отчаян­но хром. Вместо одной задней ноги у него был жуткий костыль – обру­бок нетесаного бруска от тары, вставленный в пустое гнездо на место невесть где потерянной ноги. Но даже и вдвое уцененный, он стоил на полсотни больше наших наличных денег...Мы ушли и вернулись. Стол все больше притягивал к себе. Мы оценили штучную работу дивной столешницы, украшенной инкруста­цией и охваченной затейливо резьбленным фризом. Там, где при рабо­те налегаешь на стол грудью, столешница имела выемку, так что под локтями оказывались два чудесных округлых мыска этой столешницы, а боковые тумбы своими выдвижными ящиками повторяли изгиб этих мысков. Светлая внутренность ящиков, казалось, ждала ваших руко­писей, несущих в себе мысли и образы, достойные красоты этого сто­ла... Женя пододвинула какой-то стул с мягким сиденьем, укрытым пленкой, и уселась к столу.

– Прелесть, как удобно! – обернулась она ко мне. – Так можно работать и работать без устали. А ты сумел бы такую ногу сделать, Саша?

Глаза ее все еще были грустны, и мне захотелось обрадовать ее, утешить.

– Смогу, – сказал я решительно, прикидывая при этом, как осу­ществить свое обещание. – Ореховую не гарантирую, а буковую сде­лаю. Если ее чуть протонировать морилочкой, да хорошенько подоб­рать лак, будет неотличимо.– Ну ее, эту шапку, весна скоро! – засмеялась Женя. – Давай мы этого бедолагу приютим и вылечим, Санечка. Он отплатит добром, вот увидишь!