Чтение онлайн

– Сань, где ты там бродишь? – окликнула Женя. – Вот здесь от­личное сухое место.

На мыске между большаком и лесовозной дорогой оказалась гус­тая лиственная рощица – сплошная ольха да ракита, худшего топлива не придумаешь. Хоть бы какую елочку для растопки!.. Под нависаю­щими ветвями отыскалась ровная сухая площадка. Натянули на себя всю наличную одежду. И улеглись, накрывшись полиэтиленовой плен­кой. Я укрыл Женю в объятиях, как птенца, и мы забылись непрочным сном, постоянно ощущая холод, назойливо идущий снизу от земли и сверху через тонкий пластик...Но настоящая беда пришла заполночь. Ни с чем нельзя было спу­тать вкрадчивый шорох дождя. Дождь был не такой уж сильный, и ли­ственные кроны над нами еще с полчаса хранили нас, потом же накоп­ленная ими вода потекла на пластик чуть ли не струями. Спасения от нее не было. Вода накапливалась в складках и, при попытках ее стрях­нуть, вся оказывалась на одеяле... Дело принимало нешуточный обо­рот: и одеяло, и одежда – все уже вымокло до нитки. Спасти нас мог только большой жаркий костер. Стряхивая с пластика очередную пор­цию воды, я подумал: "Что если воспользоваться для растопки поли­этиленовыми пакетами от продуктов? Их же полно в рюкзаке. "Я вскочил на ноги, вытряхнул пластик и снова накрыл им Женю.

– Потерпи немножко, – сказал я ей. – Гарантирую через полчаси­ка грандиозный костер.

В темноте я отыскивал на ощупь и срубал одним-двумя ударами небольшие деревца ольхи. Потом рубил их, раскладывая в три отдель­ные кучки – ветки с листьями, хворост и поленца. Нужно было иметь достаточный запас дров, чтобы будущий костер мог набрать критиче­скую массу и противостоять дождю, мелкому и надоедливому... Сло­жив первую кладку, я сунул под нее жгут из свернутых полиэтилено­вых пакетов и мокрыми, непослушными от холода руками поджег его с краю. Голубое пламя медленно поползло под мокрые ветки и хворост, зашипела вода. Листья ольхи быстро сохли в голубом пламени поли­этилена и вдруг ярко полыхнули, расшвыривая снопы искр. Заполыха­ло, затрещало, исходя густым белесым дымом, и... погасло. Я перело­жил кладку и повторил попытку. Снова огонь вспыхнул, но вслед за белесыми космами дыма погас, и наступила такая темнота, что я ощу­пью принялся за третью попытку... И все звучала у меня в голове строфа из Роберта Бернса, звучала голосом Александра Градского, сипловато и трагически правдиво: "В полях под снегом и дождем, мой милый друг, мой бедный друг, тебя укрыл бы я плащом от зимних вьюг, от зимних вьюг!.." Ага, снега только и недостает! Опять начина­ет гаснуть... Нет, ты у меня будешь гореть, полыхать ты у меня бу­дешь!.. В очередной момент появления белесого дыма я сорвал с себя куртку и принялся махать ею, гоня кислород к задыхающемуся пламе­ни... "'И если мука суждена тебе судьбой, тебе судьбой, готов я скорбь твою до дна испить с тобой, испить с тобой!" И вдруг пошло – затре­щало, заполыхало, почти загудело. Костер наконец-то одолел дождь. Не переставая махать курткой, я вопил от восторга: – "И если б дали мне в удел весь шар земной, весь шар земной, с каким бы счастьем я владел тобой одной, тобой одной!"Поднялась Женя, подставила к огню промокший бок и улыбалась благодарно и чуть восхищенно. Покачала головой, слушая мои вопли. Вдвоем отжали одеяло. Женя сушила его над огнем. Тем временем я вбил колья рядом с костром и растянул на них наклонным пологом пластик. Настелил под этим укрытием лиственные ветки. Теплый воз­дух тек от костра и они быстро сохли.– Жень, ложись теперь и спокойно поспи, – предложил я. – Костер я смогу удерживать до утра.Еще и еще валил я деревья и запасал дрова. Потом сел у Жениных ног в укрытии и стал смотреть в огонь, все больше поддаваясь его ма­гии... "Почему так притягивает огонь человеческую душу? – думалось мне. – Правда, почему так притягивает к себе огонь? Почему так любы нам всегда струение и пляска пламени, перебеги цвета и яркости? По­чему так упоительно и сладостно нам это зрелище, когда сырые и хо­лодные дрова становятся теплом и светом?.. Пожалуй, нигде не думает­ся так освобожденно и легко, как перед живым пламенем, будь то такой вот спасительный ночной костер в ненастье или же пламя печур­ки под крышей. Что это – атавизм? Пронесенное нашими предками в генной памяти через тысячелетия святое благоговение перед источни­ком жизни?"Именно в этом месте размышлений и настигла меня та оглуши­тельная мимолетность... Меня вдруг охватило чувство удивительной родственности вот этого ночного костра с тем огнем, который я со своей "стаей" уже несколько лет пытался разжечь в приборе, называе­мом циркотрон. Вроде бы пригрезилась мне в момент мимолетности даже и цепочка костров, тянущаяся через тьму веков от древних пред­ков сюда в XX век, к разжигаемому нами послушному термоядерному костерочку, в котором тепло и свет будет порождать сама сгорающая первоматерия – водород и литий... Я попытался, как всегда, логикой зафиксировать мгновенный смысл посетившей меня мимолетности, чтобы потом дать себе полный отчет о ней. И, как всегда, мимолет­ность увернулась от суетливых объятий мысли и не без ехидства исчез­ла, оставив лишь одно недоумение. Что же общего между окислением органического топлива и термоядерными микровзрывами в циркотро-не, в которых за миллиардные доли секунды возникают температуры и давления, свойственные звездным недрам? Чепуха! Нет здесь никаких аналогий. Бред от бессонницы... Я снова уставился в огонь, и моя ду­ша снова спокойно и благостно сосредоточилась на переживании кра­соты пляшущих языков пламени. Ну, не чудо ли, что удалось разжечь его под дождем? Что ни говори, а бывалый турист... Стоп, а почему мокрые дрова не желают загораться, хотя потом в жарком костре го­рят, как миленькие? Подумаешь – загадка! Водяной пар блокирует доступ кислорода к пламени – только и всего. Непременно нужна тяга, чтобы уносить водяной пар в виде дыма, тогда мокрые дрова сохнут и горят жарким пламенем... А вот что действительно есть чудо, так это факт, что мне больше не нужно махать курткой. Костер – это дивная самоорганизующаяся система, сама создающая себе тягу и не гнушаю­щаяся сырых дров даже и под дождем, только подкладывай!Тут и пришла сама собой мысль, четко высветившая в логике то, что в мимолетности было в виде предчувствия мысли. Есть аналогия между костром и циркотроном! Белесый дым от дров, не желающих треть, и гелий в циркотроне! Литий и водород не могут соединяться эффективно, потому, что накапливается гелий, образующийся в про­цессе реакции, как водяной пар от сырых дров... Мысль эта была на­столько простой и очевидной, что меня охватывало недоумение, поче­му она не пришла мне в долгих моих раздумьях над ворохами сложных экспериментальных зависимостей. Почему не явилась она месяц или неделю назад? Почему для своего рождения потребовала она отчаяния и отваги этой бредовой ночи в холодном осеннем дожде?.. От волнения я даже вскочил и снова принялся наносить ущерб ольховой роще на мыске между большаком и проселочной дорогой, пока запас дров не стал превышать разумные пределы.Женя сладко спала под навесом, а я сидел перед костром, подкла-дывая и подкладывая дрова. А тем временем в другом костре, в ярко разгоревшемся теперь костре моего воображения, сгорали "сырые дро­ва" накопленных за лето фактов, экспериментальных кривых, строгих аналитических выкладок и промежуточных численных прикидок, не приводивших к успеху порознь, а теперь соединенных общей реши­тельной мыслью. Еще не веря до конца своей удаче, я проникал в суть явлений в циркотроне "Дебет", известном в миру больше под обидной кличкой "диабет". Как избавиться от гелия? Вернее, как устроить "тягу" выводящую альфа-частицы из зоны реакции? Как сделать лот процесс самоорганизующимся?.. Этого всего я пока не знал. Не все сразу! От сладостной мечты замирало сердце– послезавтра, в поне­дельник, на утреннем "совете стаи" вожак Акела, не знающий промаха на большой охоте, положит на съедение "стае" этого своего "жертвенного быка". Это большой настоящий бык, ребята!Даже и не заметил, как наступил рассвет и прекратился дождь. Просто поднял взгляд от костра и увидел через просветы в лиственной роще гладкую поверхность озера, над которой неспешно тянулись во­локнистые космы тумана. Проснулась и Женя. Она поднялась на колени и обняла меня со спины, прильнула ко мне, прижалась теплой ще кой к моему холодному уху. Сказала:

– Я так хорошо отогрелась. Прошла ломота в костях. Как меня терзала на земле, когда начался дождь! Ты не раз удивлял меня своими способностями, но этот костер в безнадежной ночи! Это бесценно, Санечка. Ложись теперь, я послежу за костром.

Но я отказался. Волнение не дало бы мне уснуть. Женя загляну мне в глаза и, кажется, поняла, что предпринятая ею наугад попытка "снять нагар" с моей души удалась на славу.

– Придумал что-то стоящее? – спросила Женя. Вместо ответа я только улыбнулся и показал большой палец...

Не прилег я отдохнуть и в поезде "Осташков-Москва", хотя верх­няя полка над моей головой была свободна. За окном вагона тянулись зеленые, тщательно обкошенные берега совсем еще юной в этих местах Волги с золотыми березами и уютными стожками, накрытыми не большими тесовыми крышами. Сидя за столиком напротив Жени я рисовал в своем блокнотике схемы энергетических циклов и кое-что прикидывал в цифрах, умножая и складывая в столбик. Будучи искон­ным гуманитарием, Женя все же недурно считала в уме, и ее всегда смешила моя растерянность перед кассой универмага. Она понимающе улыбалась и вдруг сказала:

– Светишься весь изнутри, Саня, как тогда в Коктебеле.– Еще бы. Тут у меня такое творится!

Вот какую запись, датированную октябрем 77-го я потом об ружил в ее дневнике:

"Там же, в поезде, я стала думать, что "нагар на душе" и "снятие нагара" не самые лучшие метафоры, которые когда-нибудь приходили ко мне. Тут что-то другое – более живое и мучительное. Сашкина минанта время от времени, кардинально изменяясь, "сбрасывает жу", и это требует от него в такие моменты трагического напряжения души. Когда мне это открылось, я едва не задохнулась от охватившего меня волнения – такое мне увиделось за этим. В изученной литературе по психологии творчества, я не встречала ничего подобного. Может быть, потому что никому не доводилось знать творческую личность так же близко, как довелось мне. Никому не доводилось одной толыко любовью пестовать талант, загадочный, как заморская орхидея. И еще я поняла: от этой моей догадки сильно прибыло в замысле, который я вынашиваю уже года три – написать книгу-эссе о творческих возмож­ностях человека".

С середины октября установилась морозная и бесснежная погода Почти до Нового года землю по ночам лишь слегка пудрило изморо­сью. Сухой морозный воздух теснил дыхание. Налетавший ветер взвихривал пылевые смерчи... Меня лихорадило всю осень. До завер­шения "Дебета" оставалось чуть больше полугода. И, если уж не брей-кивен на тарелочке с голубой каемочкой, то хотя бы четкое понима­ние, почему он не может быть достигнут на циркотроне, я должен был выложить на стол очередной Госкомиссии. На это и должен был вы­нести новый макет, рождавшийся на основе идей, вынесенных из бре­довой ночи в лесу под дождем.Когда я впервые выложил на суд "стаи" свою гипотезу о роли ге­лия в ходе реакции, молодые волки сперва восхищенно ахнули, а потом "понесли меня по кочкам". Гипотеза подвергалась такой напори­стой и основательной критике, что и мне бы в пору усомниться в ее правоте... Нет, я в своей правоте был уверен и мог бы в два счета за­вершить дискуссию четкой аргументацией. Но с точки зрения педагогики как раз следовало дать волчатам как следует потерзать жертву. И еще одна педагогическая заготовка родилась у меня еще в поезде "Москва-Осташков". Я теперь делал вид, что совершенно не представ­ляю, как нам устроить электромагнитную "тягу" для вывода ядер ге­лия. Пусть волчата тоже поточат зубки!.. Трех дней не прошло, как Гера Латников после "ведра кофе в общежитейской бытовке" вынес на утренний совет идею электромагнитного сепаратора альфа-частиц... Эскизы циркотрона с "тягой Латникова" ушли в мастерские, нам оставалось теперь только ждать.В это время Стаднюк и Селезнев что-то настойчиво просчитывали на большой институтской ЭВМ, не посвящая меня в свои замыслы. Похоже, у них образовался свой "айсберг", когда только одна десятая на виду. Приходя к Стаднюку в кабинет, я видел на столе для совеща­ний раскинутые "простыни" машинных распечаток. По косвенным данным, исходящим из "Аскольдовой могилы", было ясно что Селез­неву мало одной только инжекции водорода, и он принялся за модели­рование взаимодействия альфа-частиц с магнитным полем циркотро-не. У "стаи" появилось опасение, что здесь нас могут обойти. Молодые волки смотрели на Акелу с молчаливым вопросом...И я сосредоточился на выведенных в поезде диких уравнениях, вмещающих в себе полтора десятка переменных величин и совершенно необузданную многомерную статистику. В одном из ящиков "арабского скакуна" лежала у меня заветная тетрадь, в которой я на­чал систематизировать экспериментальный материал, надеясь в конце концов построить математическую модель циркотрона в целом, пото­му что моделировать в упрощенном виде отдельные эффекты, как это делает Адик, – мартышкин труд.В ту осень я мало засиживался по вечерам на работе. Шагал до­мой в сухих морозных сумерках и нес в себе весь безумно сложный, мир циркотрона и бывал очень счастлив, когда вот так, на ходу, вдруг об­наруживал удачный вариант свертывания матрицы или нежданное то­ждество двух блоков уравнения, приводившее хоть к какому-то упро­щению. Вообще я был очень счастлив в ту пору...Через много лет в такие же вот черные вечера, но без Жени, я пойму, что счастье свое я оценивал неточно, путая его с радостями творчества. В синем томике "Незабудок" Пришвина, в этом своем "Евангелии от Михаила", я наткнусь на такую пронзительную запись "Счастье у людей "выходит" иногда, а радость достигается..." Да, счастьем как раз было то, что выходило само собой, что являлось как бы приложением к творческому порыву. Вот я нажимаю кнопку дверною звонка. Щелкает замок, я вхожу, и два светловолосых кареглазых чуда повисают на моих плечах. Даша проводит по моей щеке рукой и говорит:

– Опять он стал за день колючим, Машка! Не станем целовать?

– Что поделаешь, милый, – смеется вышедшая к нам Женя. – Иди брейся.

Когда же я, свежий после бритья, выхожу из ванной, меня целуют сразу три красавицы, две в щеки, а третья в нос, как песика. За ужи­ном, сидя рядом с Женей лицом к дочерям, я поражаюсь, как же это они так быстро выросли. И сжимается сердце от сожаления, что уже не усадишь сразу двоих на оба колена и не расскажешь сказку. И никогда тебе уже не придется усмирять потоки слез, приголубив на груди род­ное свое дитя... Но недолго мучает меня ностальгия, потому что я вос­хищенно ловлю этот, еще не очень определенный, но несомненный свет девичества в улыбках и взглядах дочерей, и сердце мое сжимается от предчувствия близкой уже тревожной поры...Будто бы тогда уже виделось мне, когда как я студить горячий лоб о стекла окон, высматривая в ночи меж фонарей припозднившихся с очередной дискотеки Машу и Дашу. Как буду один в пустой кварти­ре онемело стоять посреди родительской комнаты, поражаясь тому, что некогда "само выходило"... Когда мы вчетвером сиживали долгими зимними вечерами вот здесь. Сам я – за арабским столом над рас­крытой заветной тетрадью. Маша – над клавиатурой с раскрытыми нотами инвенции Баха. Даша, увлекшаяся в ту зиму "историческим костюмом" всех времен и народов, – с альбомом на коленях. И Жени вяжущая очередную кофточку или свитер со счастливой улыбкой.За неделю до Нового года удалось, наконец, задействовать макет "Дебета" с электромагнитной тягой Латникова.– "Спрыснул Иванушка-разработчик Жар-птицу живой водой И зажмурился на всякий случай. А открывши глаза, сильно удивился: не сьетилась птица-то!" – так прокомментировал Серегин полученный результат. Результат был скромный, хотя и обнадеживающий, – 300 ватт "дебита" на 3 киловатта "кредита". До брейкивена по-прежнему далеко, но эффективность значительно выросла!.. Сепаратор альфа-частиц работал превосходно, вынося их из зоны реакции на вторично-электронный умножитель. Здесь бешенная энергия альфа-частиц сми­рялась, превращаясь в энергию обыкновенного электрического тока. И это была впервые в чистом виде выведенная наружу энергия управляе­мого термоядерного синтеза!.. В лабораторию пришел Стаднюк.– Включите вместо балластного сопротивления лампу накалива­ния, – предложил он нам.Взяли лампу с моего стола, подключили ее на выход вторичного электронного умножителя, и она ярко засветилась. Тогда "стая с Аке-лой" и не подозревали еще, что этот простой опыт будет иметь самые решительные последствия... Стаднюк назавтра доложит Бердышеву о настольной лампе, горящей от энергии УТС. Бердышев доложит об этом министру в ответ на обычный его вопрос: "Как там у вас чистый управляемый термояд?" Министр пожелает своими глазами увидеть такое диво. И только после визита к нам министра станет ясно, что Георгий Иванович неспроста вдруг предложил включить в цепь ВЭУ лампу накаливания. Да, это был лучший из ходов Стаднюка в самой блистательной его комбинации за всю жизнь!..В тот декабрьский вечер при первом включении обнаружилась и новая загадка: при попытке увеличить мощность накачки свыше 3 ки­ловатт дебет энергии УТС уменьшался и лампочка гасла. Это было так издевательски неожиданно!.. Я тут же ощутил какую-то неодолимую, прямо-таки нечеловеческую усталость. Я понимал, что это явление от­крывает новую полосу поиска, отчаяния и огорчений. Неужели прав Дмитриев, и мы действительно на этот раз приехали в "тупик"? Что еще нужно сделать, чтобы заставить устойчиво и эффективно сгорать эту первоматерию – водород и литий, которых так же много в земной коре и океане, как хвороста в лесах?.. Во всяком случае, совершенно ясно, что на этой модели циркотрона, такой красивой и свершенной, брейкивен получен не будет.

– Неважно, – сказал сильно подобревший Стаднюк, глядя впри­щур на "термоядерный свет" моей лампы. – Вы только задумайтесь: мы присутствуем при историческом событии. Когда-нибудь об этой лампе будут писать в книгах!..

В этот вечер, наконец, пошел снег. Он падал большими хлопьями на основательно промерзшую землю. Стаи снежинок резво носились близ фонарей. Дорожка была устелена толстенным слоем сухого снеж­ного пуха. Мы с Латниковым шли через молодой сосняк в сторону проходной.

– Вот что я подозреваю, Гера. – сказал я. – Уип-эффект в условиях реакции – это уже совсем другое, чем просто схлопывание водородно-литиевой плазмы. Вот этот "реактивный" уип-эффект задаст нам очень много хлопот в ближайшее время.

– До 2000-го еще далеко! – засмеялся Латников. – Недавно я про­читал американский пессимистический прогноз, что промышленную термоядерную энергию человечество получит только в начале ХХI-го века.– Что поделаешь! Такова природа вещей, Гера. Если бы водород и прочая легкая первоматерия во Вселенной легко соединялась, ничего не было бы кроме большого "пы-ы-х!" В звездах расталкивание ядер преодолевается гравитационным сжатием. Мы же пытаемся организо­вать процессы, которые в чистом виде нигде во Вселенной не наблю­даются. Чувствуешь, какая за этим стоит философия?

За проходной Латникова ждала девушка. Я вдруг узнал в ней "тетю" Валю из детского сада своих дочерей и приветливо с нею по­здоровался.

– Как там Дашка с Машей? – спросила она.– Неужели вы их помните?

– Всех своих детей помню до единого. Это профессиональное. Ведь душой с ними срастаешься, если ты настоящий воспитатель. На улицах встречаешь и видишь, как они растут. Ваших что-то давно не видела. Передайте им привет от меня.

Гера и Валя, не переходя мост, пошли вдоль берега в сторону За-бродной Слободы, радостно белевшей вдали свежими ромбами и тра­пециями своих крыш... Я шел неторопливо, загребая ботинками неве­сомый снег. Дышалось глубоко и освобождено, и куда-то сама собой подевалась та смертельная усталость. Кажется, новые эксперименталь­ные результаты ставят с ног на голову все мои теоретические построе­ния в заветной тетради?.. Пусть! Первый снег так обновил душу, что никакого огорчения я не почувствовал. Я готов был к пересмотру сво­ей теории, решительному и щедрому, если это надо! Хватило бы только жизни. Наверное, в один из таких мигов бытия и посетовал акаде­мик Курчатов: "Хороша физика, жизнь коротка!" Сколько же лет будет мне, Александру Величко, в этом самом 2000-м?.. Шестьдесят три. Пенсионер уже буду, однако! Но мы попробуем управиться рань­ше. Не так ли, Гера?Визит министра был назначен на конец января. Георгий Ивано­вич накануне был радостно возбужден и по-хорошему озабочен, гото­вя еще один "исторический момент". Отдел скребли и чистили, разве что дверные ручки не надраили. Из нашей лаборатории в полупустую комнату архива были перемещены все инженерные столы. "Дебют" красовался посреди лаборатории на специально сооруженном для этого подиуме. Был он размером с мотор "Жигулей", однако же требовал для своего функционирования много другого оборудования. Громад­ный шкаф генератора СВЧ накачки, вакуумный пост со сложной системой напуска паров лития и водорода, система водяного охлаждения и две стойки с измерительной аппаратурой. Лампа накаливания, даю­щая "термоядерный свет", помещалась на специальной подставке ря­дом с подиумом.Я со "стаей" готовил демонстрацию некоего спецэффекта, приду­манного Стаднюком. На глазах у министра мы были должны запус­тить установку, зажечь чистую термоядерную реакцию в циркотроне и продемонстрировать воочию "термоядерный свет". Затем будет пере­крыт водород. Уип-эффект в чистом литии не даст реакции и лампочка погаснет, хотя на экране осциллографа будет оставаться острый пик, свидетельствующий о высокой степени уплотнения лития... По мне­нию молодых волков замысел этот малость отдавал идиотизмом, но с начальством не спорят.

– Лучше бы уж бутылку шампанского разбить о магнит! – гово­рил Серегин. – А еще эффектней бутылку "Столичной" распить на гла­зах у министра!

"Генеральские эффекты" начались еще до приезда министра. "Термоядерный свет" исправно возникал. Он так же исправно гас, ко­гда отключали подачу водорода. Однако при этом пропадал и уип-эффект в чистом литии. Когда же отлаживали уип-эффект в литии и подавали водород, установка отказывалась давать "термоядерный свет". В конце концов, нервный Гера не выдержал. Он стал плеваться и швырять инструменты в пол.