Чтение онлайн

Он опустил руку за пазуху и замер, пораженный: времятрон исчез.

Сайд еще раз глянул на монету и решительно отмел наваждение:

– Показалось. Мало ли кто на кого похож?

Вскинул на плечо секиру и зашагал взад-вперед по мраморным плитам. Стук подкованных сапог гулко отдавался под сводами куполов: десять шагов туда, десять обратно. И вдруг замер. Сайд нагнулся и подобрал завалившуюся в щель между плитами диковинную вещицу. Живи Сайд в двадцатом или хотя бы в девятнадцатом веке, он бы принял ее за карманные часы. Но Сайд жил в Хиве в начале восемнадцатого и поэтому лишь изумленно всхрапнул, разглядывая незнакомый предмет. Кружочки, с какими-то знаками, насечками. Головка сверху. Грязным, обломанным ногтем Сайд подцепил одну из насечек. Кружок плавно повернулся вокруг оси.

– Ха!
– обрадованно выдохнул стражник.
– Крутится! А ну теперь?

Он тронул большим пальцем выступ. Выступ мягко спружинил. Сайд нажал посильнее. Раздался негромкий щелчок...

Амат-юзбаши неслышно подкрался к охраннику а уже занес было лапу, чтобы трахнуть его по дурной башке за нерадивость, как вдруг что-то сухо, негромко треснуло и Сайд исчез. Амат-юзбаши испуганно отпрянул, роняя с головы мохнатую чугурму. На том месте, га.ч только что сутулился над собственной ладонью плешивый Сайд, одиноко и дико торчала секира. Вытаращив глаза, Амат словно завороженный наблюдал, как она медленно клонится в его стооону. Не в силах пошевелить пальцем, он зажмурил глаза, секира больно трахнула его плашмя по бритой башке. Юзбаши взвизгнул и повалился навзничь.

Первым его ощущением был панический ужас, промчался по извилинам мозга бешено завывающим вихрем, кружа и расшвыривая клочья здравого смысла. Замер, словно канул в густеющие сумерки безысходности, и в мертвой тишине с каким-то злобным торжеством загремел угрожающе размеренный набат колоколов беспросветного отчаянья. Реальность, еще минуту назад подвластная его воле, казалось, мягко привстала на могучих лапах и хищно оскалилась.

Усилием воли Симмонс подавил рвущийся из глотки крик. "Спокойно, - прошептал он, - возьми себя в руки. Думай. Думай. Нет безвыходных положений. Главное, не поддавайся панике".

...Несколько минут спустя он уже быстро шагал по улице, шаря взглядом по пыльной, заваленной обломками мостовой, хотя и был почти уверен, что обронил времятрон не здесь, а где-то возле ворот, при разговоре с плешивым Саидом.

Ворота были по-прежнему распахнуты настежь, и ол еще издали увидел распростертое на мраморных плитах неподвижное тело.

– Этого еще не хватало!
– пробормотал Симмонс, ускоряя шаг.
– Сайд! Эй, Сайд! Фу ты черт, да это не он.

Он склонился над юзбаши и бесцеремонно рванул его за бороду. Амат застонал, открыл глаза и сел, держась за голову руками.

– Где Сайд?
– спросил Симмонс, не давая опомниться.

– Проклятый плешивый!
– плаксиво заскулил сотник.
– Попадись он только мне, сын осла, с живого шкуру сдеру!

– Где Сайд?
– нетерпеливо повторил Симмонс.

– А я откуда знаю?
– Амат поднялся, охая и испуганно озираясь.
– Стоял вот здесь, что-то перед носом вертел. А потом - хырст!
– и пропал. Как в землю провалился. Шайтан его утащил, что ли? Тащил бы с секирой вместе. А то прямо на голову мне уронил, скотина!

У Симмонса подогнулись колени. Он повернулся спиной к продолжавшему причитать Амату и, машинально переставляя ноги и не замечая ничего вокруг, побрел обратно в город.

Очнувшись поздно ночью в мрачной, озаренной боязливым огоньком чирака худжре караван-сарая, он о трудом восстановил в памяти отрывочные, бессвязные эпизоды второй половины дня.

...Он стоит, прислонившись спиной к стене какой-то мазанки, а мимо ленивым галопом скачет отряд нукеров. Глухо ударяют в пыльную моетовую конские копыта. Покачиваются пики с насаженными на них головами мятежных рабов. Перепачканные запекшейся кровью лица облепили зеленые трупные мухи. Приступ тошнэты сгибает Снммонса пополам. Он отворачивается в сторону и закрывает глаза. В уши рвется хохот нукеров.

– Смотрите, йигиты, как вон тот в халате кланяется!

– Полную мотню напустил небось!

– Стыдливый, смотри-ка! Морду воротит!

– Ткни пикой в зад, сразу выпрямится!

Мучительное желание выхватить бластер и полосануть по хохочущим рожам, жгучие спазмы в желудке и горле, мучительное ощущение бессилия и обреченности...

...Хауз, окруженный невысокими городскими постройками. В зеркальной поверхности водоема отражаются кроны прибрежных талов и карагачей, поблескивающие майоликой купола и минареты мечетей. Девочка лет шести в латаном-перелатаном платьице и перехваченных у щиколоток штанишках, встав на колени, лакает воду, ритмично быстрыми движениями подбрасывая ее ладошкой ко рту. Чуть поодаль два огромных волкодава с обрубленными ушами и хвостами рыча волокут иэ хауза обезглавленный человеческий труп.

– Не пей!
– кричит Симмонс девочке.
– Не смей пить, слышишь?

Девчушка поднимает голову, испуганно глядит на Симмонса, и по ее лицу скатываются крупные капли не то слез, не то зеленоватой стоячей воды...

Медленно, со скрипом и скрежетом отворяется обитая железными гвоздями дверь в стене минарета. Выпуклые шляпки гвоздей, словно всосавшиеся в массивные карагачевые доски грибы, образуют замысловатый узор: дуги, полуокружия, спирали. На площади перед минаретом нестройной толпой сгрудились нукеры. Молчат, дышат хрипло, с присвистом, как во сне. В звенящей полуденной тишине слышно только карканье ворон да исступленно визгливый клекот коршунов.

Из темноты дверного проема показывается чья-то рука с обрывком грязно-белой материи.

– Аман *...
– голос звучит негромко, отрешенно, словно говорящему все равно, услышат его или нет.
– Аман... Аман...

– Выходи по одному!
– бешено кричит юзбаши, будто сорвавшись с цепи.
– По одному, собаки!

Возбуждение сотника передается нукерам. Они хватаются за оружие, размахивают над головами кривыми саблями, секирами, копьями. Яростные вопли оглашают площадь. С виселиц, лениво взмахивая крыльями, поднимаются стаи стервятников.

С каким-то непонятным равнодушием Симмонс наблюдает за выходящими из минарета. Рабы еле держатся на ногах от истощения. Это уже не люди, а какие-то кошмарные пародии на людей, словно сошедшие с гравюр Дорэ. На изможденных лицах застыло одинаковое выражение безразличия и тупой покорности.

Глядя на них, затихают даже озверевшие было нукеры. Зрелище действительно страшное. Вот один на выдержал: подогнулись колени, и человек с глухим стуком упал на четвереньки. Остальные идут мимо. Равнодушно, будто не замечая. Неужели бросят?

* Пощады.

Симмонс машинально делает несколько шагоа вперед и наклоняется над беднягой. Протягивает руку, чтобы помочь. Раб поднимает голову, и его запавшие глаза вдруг вспыхивают злобным блеском.

– Ты?!
– Раб медленно, с нечеловеческими усилиями поднимается на ноги. Глаза его горят, словно угли, жгут, проникают в самую душу.
– Ты!..

Он пытается что-то сказать, но гнев душит его, не дает произнести ни слова. Собрав последние силы, раб плюет в лицо Симмонсу и, едва удержавшись на ногах, качаясь, точно пьяный, уходит вслед за товарищами.