Чтение онлайн

Лариса Анатольевна укачивала Матвея, напевая ему песенку в детской. Я тихонько зашла, просочилась внутрь, потому что по определению я сейчас не могла иначе передвигаться, я могла просачиваться, шмыгать и так далее.

— Давайте я его укачаю, — предложила я, и Лариса Анатольевна, наклонившись ко мне, передала сына на руки, я села в кресло качалку, откинулась, положила Матвея себе на грудь, а он, сонно взмахнув ручками, поймал мой хвост и прижал к себе.

Тихая песня звучала у меня в голове, и я почему-то невольно стала её напевать, а Лариса Анатольевна просто стояла у меня сбоку и смотрела за всем за этим.

— У меня была подруга, — тихо начала Лариса Анатольевна, вплетаясь и подстраиваясь под мой тембр.

Я перевела на неё заинтересованный взгляд.

— Мы всегда про них говорили, про неё и про мужа,, что они два сапога пара, они так рано поженились, а тогда ещё время было дурацкое. Ну, один плюс, хоть был, он сразу пошёл работать на завод и от завода им через семь лет уже дали свою квартиру. Сначала они от завода жили в бараке. Потом переехали в малосемейку, и вот потом у них появилась своя трехкомнатная квартира на пятом этаже в хрущевке, хорошая такая квартира. И жили они значит. Трое детей родилось, она так плакала, когда третьим забеременела, пошла на аборт. А муж, когда узнал о том, что она поехала аборт делать, а тогда же не так было, что ты приходишь, записываешься, садишься в кресло, и тебе аккуратненько все проводят. Не не не. Тогда не так это было, тогда работал по делам абортов, абортарий в пригороде, в обычных больницах только экстренные аборты делали. Она, значит, туда поехала, в этот пригород, а тогда же такси особо не было, точнее, они были, но по городу разъезжали, а он, когда узнал, ломанулся за ней, кричать начал, ещё только зайдя в здание. Не смейте мою жену уродовать, не смейте моего ребёнка отбирать. Добежал, значит, до операционной, она там уже лежит, готовится, он залетел. Нет, нет, нет, не смей. И третьего вытащим. Третья родилась дочка. Разница у них с первой дочерью в десять лет была, вот правду говорят папина дочь, самая младшая, он её до шести лет на руках в садик носил. И вот в тот момент подруга моя такая смешна всю жизнь была, вечно что-нибудь отчебучит. И вот тогда моя подруга задумалась что-то он долго пропадает в на заводе, и решила проверить его, кинула в почтовый ящик письмо. Ты мне очень нравишься, я с тобой работаю. Встретимся возле новогодней ёлки, я буду в белых валенках.

Я усмехнулась, покачала головой.

— Он, значит, намарафетился, младшую дочку с собой взял, пошёл. А она его то там с подругой и встречает: ах ты, кобель, да как же ты посмел, валенки белые стоял, выискивал.

Я прикрыла глаза и с трудом удержалась, чтобы не засмеяться.

Матвей, почувствовав, что я расслабилась, быстро задремал и растёкся по мне, как маленькая панда.

— Ну, в общем, они поругались на этой ёлке, домой то пришли, а куда деваться, некуда деваться. Он ей да, прости, да я не собирался. Я ж только посмотреть хотел, кто такая, да что она в семью лезет. В общем, вот у них такие вот ситуации случались. А потом он умер. Ей было не так много, чуть больше пятидесяти. Он умер, а она сидит спустя несколько лет и говорит: знаешь, Ларис, лучше пусть гуляка, лучше пусть вредина, но зато живой со мной.

Повисла нелёгкая пауза, и я поняла, для чего рассказывала все это Лариса Анатольевна.

— Ну неужели вы считаете, что я не права?

— Правы, — сказала няня и сделала шаг назад, вытащила из корзины детские вещи, которые надо было перестирать, повесила их на локоть. — И он тоже прав. Ну вот и все, это большая всеобщая правда.

Лариса Анатольевна ушла из комнаты, а я осталась сидеть и баюкать Матвея. Через полчаса уложила сына в кроватку и медленно вышла из спальни.

Аня тихо вернулась с прогулки. Тимур выглянул встретить её и, подмигнув, предложил за попкорном посмотреть новинку, дочка согласилась.

Весь вечер я была не в своей тарелке.

Чувствовалось как будто бы что-то важное я уже потеряла. И если хотя бы на секунду представить, что ситуация с моей стороны была не такой однозначной, то тогда выходило, что просто два дурака, которые не могут найти общий язык…

Так что тогда их двадцать лет держало вместе?

Непонятно.

Ну и опять-таки Руслан, конечно, себе много чего лишнего позволил, особенно в больнице, когда рычал на меня о том, что избалованная я, а кто баловал-то? Как будто дядька какой-то! Сам и баловал! Когда первые деньги стали появляться такие значительные, уже, я все экономить ещё по привычке пыталась, а он так лихо расправлял плечи и говорил:

— Полька не отказывай себе ни в чем.

Помнила, как первый раз повёз меня в Москву. Это уже было после рождения Тимура. И ладно бы он просто меня повёз в Москву. Нет, он завёл меня в цум. Сам баловал.

Что претензии-то потом высказывает.

Я тяжело вздохнула и всю ночь провела, как будто бы качаясь на эмоциональных качелях то лучше, то хуже, то лучше, то хуже.

А под утро вообще совесть настолько загрызла, что я, проводив детей на учёбу, заглянула в спальню к Матвею с Ларисой Анатольевной тихо произнесла:

— Мне надо кое-куда съездить.

— Конечно, конечно, Полин, вы за нас не переживайте, у нас все тут схвачено.

Я кивнула, быстро собралась, вышла, вызвала такси. А через полчаса стояла на пороге квартиры моей свекрови.

— Проходи, проходи, Полин, — сказал свёкор, пропуская меня в квартиру. Со стороны кухни донёсся приглушённый голос матери, и у меня по телу пробежала дрожь.

Я не знала, зачем приехала, не знала, что хотела спросить у неё и вообще, о чем говорить.

Когда свекровь появилась в поле моего зрения, то на её лице застыла маска непонимания.

Я пожала плечами.

— А вы просто столько времени ко мне приезжали без звонка и жаловались, что я не открываю дверь, что я решила сама проверить, а действительно ли это так? Или глупое стечение обстоятельств.

— И что же? — Спросила свекровь, глядя мне в глаза.

— Глупое стечение обстоятельств, — честно призналась я, и свёкр, охнув, сделал несколько шагов назад.

— Ну, девочки, я так понимаю, я здесь лишний?

Свекровь бросила на него короткий беглый взгляд и кивнула, а я переступила с ноги на ногу, не зная, как себя правильно вести.

— Разувайся, чего стоишь, как неродная, — сказала мать Руслана и вздохнула. — Чай будешь с пирожками?

Я хотела качнуть головой, но она, не дослушав и даже не посмотрев на меня, взмахнула рукой и бросила:

— Будешь, конечно. Тощая, как сама смерть, но все туда же.

Находиться в родительской квартире после полугода отсутствия было некомфортно. Заметила вот, например, столешницу поменяли на кухне. А ещё декабрист у свекрови на подоконнике завял.

—Зачем приехала?

— Не знаю, — честно сказала я и пожала плечами, обняла пальцами горячую кружку с чаем, в который свекровь клала слишком много малинового листа. Из-за этого заварка выглядела ненасыщенной, а такой больше зелёной.

— Ну вот и я не знаю, зачем я приезжала. Образумить тебя, сказать, что Руслан не такой, что все не так. что все на самом деле не так плохо, что мальчик мой не мог так поступить. Может, приезжала посмотреть на то, как за несколько месяцев изменился Матвей, на руки его взять. А может быть, да черт его знает, Полин. Семья ведь это такая вещь, которую не выбирают, и родственники их тоже не выбирают, и как бы здесь глупо не звучало, но невестку тоже не выбирают.

Я вздохнула.

— Я думала, я никому не нужна. Он ушёл, и все отвернулись.

— Ну, ты отчасти права. Он ушёл, и все отвернулись, потому что не понимали. Ладно, хорошо, можно понять, что такой вот он плохой. Ну вот чисто как абсурд, можно понять, такой он плохой — изменил. Но тебя понять невозможно было, одна с тремя детьми. Ты ведь даже не пыталась затянуть процесс, не пыталась договориться, ты же, как маленький паровоз, двигала вперёд, и тебе было абсолютно наплевать, что вокруг происходит. А я была несколько раз свидетельницей того, как он пытался тебе звонить. И в отличие от тебя, он хотя бы разговаривал, он пришёл и объяснил, что все не так.