Чтение онлайн

Даже теперь вот несмотря на плохую погоду и на то, что тоже наверняка устал, ведь его работа не ограничивается учебными днями как у обычных профессоров, всё равно пошёл за мной, чтобы убедиться, что со мной всё будет в порядке и в случае чего защитить, а сейчас кормит моими любимыми пирожками, чтобы мне стало хоть чуть-чуть легче. И не осуждает за то, что я не могу сделать то, что сделать следует. Наверное, потому я и сломалась именно при нём. Пусть на время, но сломалась.

По щекам потекли усталые слёзы, но меня не хватило даже на то, чтобы попытаться их остановить или скрыть. Невольно зажав рот рукой, я сгорбилась, содрогаясь от еле слышных рыданий, и легла лбом на руку, лежавшую на столике. Никогда я ещё не чувствовала себя настолько беспомощной и слабой, чтобы не быть способной даже сдержаться на людях, но сделать я с этим ничего не могла. Всё. Всё, я закончилась. Потом я сама себя за это винить буду. Но сейчас меня не хватало ни на что. Абсолютно.

– Ох, Мира, девочка моя, - послышалось тихое, сочувствующе-поражённое со стороны Эдгара.

В следующую секунду он подсел ко мне на диванчик и... обнял. Просто обнял, поглаживая по волосам и мне вдруг стало легче. Настолько легче, что почти беззвучные рыдания окончательно прорвали "плотину". Чувство было, словно я вдруг оказалась в настолько абсолютной безопасности, что можно даже быть слабой. И понимание, что это абсолютно ничем не оправданное нелепое ощущение не помешало мне отдаться этому чувству, отбросив всё, чего привыкла придерживаться. Просто чтобы не сойти с ума окончательно, добитая переутомлением. Не сломаться навсегда.

– Как же я устала, - вырвалось из меня сиплое, отчаянное, жалобное настолько, что в любой другой момент я бы испытала к себе отвращение.

– Знаю, милая, - тихо ответил Эдгар, лишь обняв меня ещё чуть крепче и.... будто совсем не осуждая меня за мою презренную слабость.
– Я знаю. Но я рядом и со мной ты можешь побыть слабой. Не бойся этого, пожалуйста.

Простые, казалось бы, слова, но я вдруг поняла кое-что - я его люблю. Той извращённой формой любви, на которую способна тёмная пробуждённая, когда нет никакой нежности или бабочек в животе. Той любовью, когда ты прекрасно знаешь, что он - тот человек, к которому ты всегда будешь суровее, чем к кому-либо. Когда знаешь, что именно этого человека ты в случае чего возненавидишь сильнее всех. И при этом твёрдо уверена, что "случая чего" не будет. Когда ты никогда не скажешь ему ни единого милого слова, не сделаешь ни единого милого поступка, не испытаешь ни толики нежности или умиления к нему просто потому, что ты не способна на это, но защищать его будешь до последнего. Когда теперь этот человек всегда будет у тебя в приоритете, будет для тебя даже важнее, чем ты сама, в разы важнее.

И даже не важно, будет ли он любить тебя в ответ. Просто теперь он для тебя важнее всего. Именно так я его полюбила и хватило нескольких его слов, чтобы я это осознала. Хватило того, что он не презрел меня за слабость, как презрела его я, чтобы я признала в себе любовь. И его вечной, простой заботы и готовности всегда и от всего защищать. Казалось бы, как мало, но для меня много и даже слишком. И к чёрту все эти красивые слова, демонстративные поступки, ухаживания... Я всегда относилась к этой мишуре пренебрежительно.

"Как изворотлива, однако, судьба," - с лёгкой усмешкой подумала я, засыпая дома в своей постели, уставшая, но просто возмутительно спокойная. На тревогу и мысли о делах всё ещё не было сил.
– "Сколько красивых слов мне сказал за это время Киров, которым я восхищаюсь, а полюбила я того, кто должен быть моим врагом. Охотника на таких как я. Того, кто волен убить меня одной лишь фразой, сказанной Министру. И завтра я буду себя за это очень опрометчивое и глупое чувство ненавидеть".

***

Однако завтра я не успела ни возненавидеть себя за свою бездумную любовь, разве что поукорять себя, в спешке собираясь, ни... рассказать что-либо Эдгару. Если быть краткой, то я банально проспала. Носясь по квартире и стараясь успеть всё, что необходимо сделать до выхода, я едва ли могла о чём-то думать, а выйдя из квартиры, поняла, что торопиться нужно было куда сильнее. Первым, на что я обратила внимание - хорошо знакомая смесь запахов соли и ржавчины, отдающая металлом на языке. А потом в глаза бросилась страшная картина, от которой всё внутри меня сковало колким льдом.

Перед распахнутой дверью напротив нашей квартиры лежал... Эдгар Викторович. Лицо бледное, чуть синеватое, глаза закрыты, правая рука прижата к истекающему кровью левому боку, а чуткие губы едва шевелятся и лишь острый слух тёмной позволил мне разобрать, что он шепчет целительские формулировки. То, что эти формулировки ему не помогают, было понятно и дураку. Сквозь шум в ушах пробился испуганно-поражённый вскрик Эльвиры. Мне тоже хотелось кричать, но крик застыл на языке, как сердце в груди, и с губ сорвалось лишь поражённое:

– Эдгар Викторович...

Оцепенение длилось лишь мгновение. Мозг заработал очень резко, так резко, что на долю секунды потемнело в глазах, и быстрее, чем когда-либо. Страха за жизнь Эдгара, охватившего меня в первые мгновения, я больше не чувствовала. Это не было спокойствием, что дарит Тьма, ибо даже ей не под силу заглушить страх за любимого человека. Это было то, о чём я говорила, говоря, что быть таким аутистом, как я, это иногда хорошо. Твой страх, даже самый сильный, всегда быстро проходит, оттесняемый разумом. В смерти для умирающего нет ничего страшного, даже если он этого не понимает. Когда мы боимся, что кто-то умрёт, мы боимся за себя, боимся той боли и того одиночества, что принесёт смерть человека. Сейчас я за себя больше не боялась. Важнее меня было дело - спасти Эдгара любой для себя ценой. Этот мир очень многое потеряет, если мой светлый умрёт.

Сердце, казалось, не билось вовсе, но зато и не мешало мозгу делать свою работу. Пробежав те три шага, что нас разделяли, я рухнула перед ним на колени и приложила скрещенные ладони к солнечному сплетению мужчины - энергетическому центру любого человеческого тела. В целительстве я никогда не была сильна, но сейчас диагностическая формулировка сработала безупречно.

– Ножевая, - раздался рядом голос Виры. Поразительно твёрдый и спокойный голос для светлой, которая увидела подобное. Тьма, как же хорошо, что она у меня неправильная!
– Я с таким уже сталкивалась, когда папа и мама подрались по пьяни. Очень глубокая ножевая рана.

– И нож был смазан ядом, - с поражающим даже меня саму спокойствием ответила я, вглядываясь в лицо уже утратившему сознание светлому и принимая одно очень простое и безумное вместе с тем решение.
– Ядом, который уже слишком далеко проник в кровь.

– Нам его не спасти, - почти шёпотом ответила Вира, глядя на меня с болью, отчаянием и... сочувствием, словно понимала, что для меня значит потерять Эдгара.
– Мы ничего не можем сделать, чтобы он жил.

Она была права. Почти. Был один способ, о котором знают лишь единицы. Древние языки всегда сильнее современных, их слова набирались сил веками, их придумывали, когда люди ещё были сильны, но использовать их для заклинаний и формулировок могут лишь самые могущественные слововязы. К ним я спокойно могла себя определить. Однако для этого помимо огромной магической силы требовался поражающий уровень контроля над ней, чем я никогда не могла похвастаться. Вот только знали бы вы, как мне сейчас было всё равно на это! Я не имела права не попробовать. Санскрит, один из древнейших языков, позволял "Поединок со Смертью". Перетянуть чужую гибель на себя, вызвать саму Смерть на дуэль, где единственное оружие у обеих сторон — это воля. И либо победить, либо умереть, но спасти человека.

Об этом способе знали лишь единицы, так как в Академии мы изучали древние языки лишь в качестве теории - можем говорить на них, но воспользоваться даже самой слабой формулировкой способны лишь единицы. И воспользоваться этим способом могут лишь тёмные, ибо из смертных только детям Тьмы подвластна смерть, и светлые, ибо только детям Света из смертных подвластна чистая материя жизни. Мне об этом способе рассказал дядя, взяв твёрдое обещание никогда его не использовать. Сейчас я об этом обещании даже не вспомнила.