Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
Сегодня приятный день: теплый и пасмурный…
Нездоровится – болит живот – по сему случаю сижу дома и чувствую себя хотя и нелепо, но хорошо…
Надела красную пикейную кофточку и живо вспомнила – первый вечер в театре – на репетиции «Детей солнца» 149 … Как я пришла… вся трепещущая, взволнованная… Уселась в зале и чувствовала себя смущенной до крайности. Из новеньких была я одна, и поэтому все взоры были устремлены на меня. Я видела, как перешептывались и говорили что-то обо мне, очевидно… Василий Иванович, когда я вошла в зал, был на сцене, а потом спустился вниз, стоял с Иваном Михайловичем [Москвиным] у суфлерской будки, и оба переговаривались и смотрели на меня… И я сидела ни жива ни мертва, ничего не чувствуя, не понимая…
149
«Дети солнца» – спектакль МХТ по пьесе М. Горького (премьера – 24 октября 1905 г., режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко, К. С. Станиславский, художник В. А. Симов). В спектакле «Дети солнца» В. И. Качалов играл роль Павла Федоровича Протасова.
На мне была эта самая красная кофточка, белый воротник и галстук 150 …
Боже мой! Как все это живо припоминается сейчас, как будто бы было всего несколько дней назад!!
Распустили Думу – опять надо ждать резни 151 … Как это тяжело!
Что-то будет?!!
На дворе темно, жутко…
Воздух сырой, холодный…
Небо осеннее, свинцовое – тяжелое…
150
Надела красную пикейную кофточку и живо вспомнила — первый вечер в театре <…> И я сидела ни жива ни мертва, ничего не чувствуя, не понимая… На мне была эта самая красная кофточка, белый воротник и галстук… – В мемуарах эта сцена дана с иными подробностями, но слово «трепет» присутствует и там: «С трепетом вошла я вечером в полуосвещенный зрительный зал и робко остановилась в дверях, не решаясь двинуться дальше. Неожиданно над моим ухом раздался тихий голос. Я обомлела – за моей спиной стоял Качалов. – Давайте познакомимся, Лисочка, – приветливо сказал Василий Иванович. Я вспыхнула от обиды – почему это вдруг он назвал меня лисой? – и неожиданно для самой себя буркнула: – Я не лисочка, а Аличка. А вообще я Алиса. <…> Не обратив внимания на мою резкую реплику, он ласково взял меня под руку и, сказав, что ученики обычно на репетициях сидят в пятом ряду, повел меня с ними знакомиться» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 26).
151
Распустили Думу — опять надо ждать резни… – Имеется в виду указ Николая II о роспуске Государственной думы. 9 июля 1906 г. пришедшие на заседание депутаты нашли двери в Таврический дворец запертыми, а рядом прибитый на столбе манифест о роспуске Думы, первого в России избранного населением законосовещательного органа, проработавшего 72 дня (состоялась всего одна сессия, председателем был избран С. А. Муромцев). Часть депутатов – 180 человек, в основном кадеты, трудовики и социал-демократы, собравшись в Выборге, приняли воззвание «Народу от народных представителей». Выборгское воззвание призывало к гражданскому неповиновению – отказу платить налоги и поступать на службу в армию. К неповиновению властям опубликование воззвания не привело, но все его подписавшие были приговорены к трем месяцам заключения и лишены избирательных прав, т. е. не могли в дальнейшем стать депутатами Государственной думы.
Стучит сторож…
Медленно и протяжно бьют часы…
Что-то страшное и вместе с тем тоскливое и грустное…
Точно тихая, исполненная глубокой, красивой меланхолии мелодия льет свои тихие, грустные волны, охватывая болью и тоской…
Все хожу и думаю 152 …
Часто последнее время вспоминаю заграницу… Иногда часами брожу по полю, и все настойчивее и настойчивее лезут воспоминания о поездке, со всеми малейшими, пустяшными подробностями… И как живо, как ярко опять все переживается! Точно это было всего несколько дней назад… Так отчетливо чувствуются самые тонкие, едва уловимые ощущения… Иной раз иду, например, и так и кажется – подними я сейчас глаза, обернись по сторонам, и увижу знакомые магазины на «[нрзб.]». И в ушах уже мягкий, густой, специфически-заграничный шум…
152
Все хожу и думаю… – Фрагмент реплики Нины Заречной из объяснения с Треплевым в финале 4-го действия «Чайки» А. П. Чехова: «А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы…»
Как любила я это вечное, несмолкаемое клокотание жизни, эту постоянную приподнятость нервов…
Вечный свет, блеск, никогда не замирающий шум, как все это бодрит, освежает, как приятно щекочет нервы…
Чуть немного впадешь в привычную «русскую» сонливость, – сутолока увлекает тебя снова в свой водоворот, и опять начинаешь двигаться, копошиться, торопливо что-то делать, куда-то идти…
Жизнь кругом бьется сильно, горячечно, и невольно подлаживаешься под этот темп и двигаешься иначе, чем раньше.
Поразительная жизнь! Умная, здоровая, бодрая, приятная!
Я с восторгом вспоминаю теперь эту поездку…
Сколько [связано с ней. – зачеркнуто] важного, интересного, сколько пережитого!
Боже мой! И главное – до чего ярко и отчетливо переживается теперь все вновь… Иногда [часами. – зачеркнуто] я так ухожу в эти воспоминания, что… вот… чувствую воздух нашей комнатки, слышу за дверью голоса хозяек… Там рядом – Братушка 153 что-то напевает, и представляю себе его вечные пластичные помахиванья в такт – руками…
153
Братушка – Киров Стефан Стефанович (1883–1941) – с 1904 по 1907 г. вольнослушатель Школы МХТ. Впоследствии актер и режиссер Софийского народного театра. Его именем назван театр болгарского города Сливен. В мемуарах А. Г. Коонен описывает С. С. Кирова так: «…Братушка, как мы все его называли. Типичный студент с виду, в крылатке, в мягкой шляпе с большими полями на взлохмаченной русой шевелюре, он принадлежал к той части молодежи, о которой говорили, что они „делают революцию“» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 46).
В комнате холодновато 154 …
Но это ничего… Все-таки есть уют…
Я только что вернулась домой. Была репетиция, потом обедали у Aschinger’a 155 ; Коренева с Гурской куда-то пошли, а я направилась домой… Хожу взад и вперед по комнате, стараясь согреться… На дворе серо, неприютно… Капает мелкий дождик…
Хожу взад и вперед…
Не знаю, за что приняться…
Читать не хочется, да и не стоит… Стирать или писать письма – тоже неохота…
154
В комнате холодновато… – С этой фразы А. Г. Коонен переносится в прошлое, описывая моменты гастрольной жизни (за исключением последних трех строк).
155
Aschinger – ресторан в Берлине, его упоминает в письме и О. Л. Книппер-Чехова (см.: О. Л. Книппер-Чехова – М. П. Чеховой. 25 апреля 1906 г. // О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка. Т. 1. С. 202).
Разгуливаю из одного угла в другой и думаю…
Никаких определенных мыслей нет в голове…
[Все там. – зачеркнуто.] Такой хаос там, что и не разберешься… Одна мысль только успеет мелькнуть, только хочешь остановиться на ней, – а за нею следом – другая, третья… Тру себе лоб, и все никаких результатов, ничего не могу обособить, скомбинировать, ни одной цельной мысли…
А сердце бьется сильно, сильно – неугомонно…
Опять тру лоб, хватаюсь за грудь…
Это вечное волнение, постоянная приподнятость нервов!
Подошла к окошку – то есть, вернее, к балконной двери. Приложилась лбом к холодному стеклу и оглядываюсь на улицу…
[Уже. – зачеркнуто.] Смерклось…
Скоро зажгут фонари…
Улица заблестит массой огней, сутолока сделается еще оживленнее…
Дождик стучит уныло, однообразно…
Стекло запотело от дыханья – стало плохо видно…
Отхожу от окна…
Скоро надо идти в театр…
С минуты на минуту должны прийти Коренева и Гурская – им к I картине…
Мне – хорошо, к «Архангельскому» – времени еще много…
В комнате стало совсем темно… Но огня разжигать не хочется… Подожду наших.
Думаю… Оглядываюсь на сегодняшний день… Была репетиция… Василий Иванович ни разу не обратил на меня внимания, ни минутки не поговорил со мной…
Что-то внутри меня с болью и отчаяньем сжалось и замерло…
Встряхнула головой, с силой и отчаянием… Стиснула зубы… Громко сказала: «Ничего, Господь не оставит…»
Пронеслась фраза в голове: «Придет время, и все узнают, к чему все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн…» 156
156
«…придет время, и все узнают, к чему все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн…» – Чуть переиначенная цитата из пьесы «Три сестры» А. П. Чехова, почти самый финал, последняя из реплик Ирины: «Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн…»
Как будто легче стало…
Точно задавила всю боль какой-то страшной тяжестью…
Звонок…
Коренева и Маруська [Гурская]…
Веселые, торопливые…
Ходили по магазинам…
Покупки показывать некогда – надо торопиться в театр…
Маруська болтает без умолку, рассказывает эпизоды с немцами, хохочет и быстро переодевает башмаки… Ноги мокрые, но это ничего…
Пора, пора! Коренева уже в своей тирольке, [линялой кофточке. – зачеркнуто] натягивает кофточку… Еще минуту звенит в ушах Маруськин голос, наконец захлопывается дверь и наступает полная тишина…
Я издаю облегченный вздох!
Ложусь на диван и смотрю прямо перед собой в темный угол…
И опять тот же хаос в голове, те же неясные обрывки мыслей…
Пойти к маленькой Маруське [М. А. Андреевой (Ольчевой)], что ли?
Да нет, не стоит…
Редко выдаются минуты, когда остаешься в комнате одна, – надо воспользоваться ими – отдохнуть…
Закрываю глаза… Кутаюсь в большой платок, сжимаюсь калачиком… Приятная теплота разливается по телу… Хорошо… уютно так… Неясные образы, туманные грезы, какие-то виденья перед глазами…