Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
Сегодня утром, только пришла в театр, набросились на меня несколько человек с поздравлениями: «Владимир Иванович [Немирович-Данченко] без ума от вас!», «Так вас расхваливал вчера» и прочее, и прочее.
Николай Григорьевич [Александров] взял меня под руку, отвел таинственно в уголок и тоже начал говорить о том, что Владимир Иванович страшно заинтересован мной, «в безумном восторге» [от меня. – вымарано], и от «Снегурки», и от водевиля…
С одной стороны, это, безусловно, радует меня, придает силы и энергии, ну а с другой – так пугает очень…
Хорошо, если Владимир Иванович увлекается мной как интересным материалом и ничего больше, а вдруг… Господи! Страшно подумать…
Что тогда делать?
Уйти из театра?
Ой, как жутко…
Да, этот год скажет что-то важное и решающее…
Слава моя растет…
Многие в театре заговорили обо мне… Жутко.
Мария Николаевна [Германова] позвала меня вчера к себе в уборную, распиналась передо мной и, наконец, опять предложила заниматься с нею сначала репликами в «Бранде» 182 , а потом отрывком.
Говорит, что, увидав, как я играю в «Бранде», почувствовала во мне много интересного, и очень захотелось заняться со мной, «конечно, если это вам не неприятно и если вы верите в меня»…
И улыбалась при этом – так ласково, так приветливо.
182
«Бранд» Г. Ибсена – спектакль, готовившийся в этот период к постановке в МХТ. Режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский, художник В. А. Симов. Премьера – 20 декабря 1906 г. М. Н. Германова репетировала роль Агнес. А. Г. Коонен была занята в двух массовых сценах – «На баркасе» и «Проповедь Бранда» – и даже имела одну ответственную реплику: «Вскипает фиорд от слов его, смотрите!»
Сначала я поддалась на хорошие глаза и добрую улыбку и поверила, что все это искренно. Но потом сомнение взяло, когда вспомнила, что говорила Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)]. Очевидно, это все неспроста. Есть здесь подоплека. Мне кажется – прямая цель заставить меня полюбить себя, а раз я ее люблю – все пути к Владимиру Ивановичу отрезаны 183 .
А может быть, и другое что. Бог знает. Трудно читать в чужой душе.
Мне хорошо последнее время. Но я боюсь… Боюсь, что это кончится, и что будет тогда?
183
…цель заставить меня полюбить себя, а раз я ее люблю — все пути к Владимиру Ивановичу отрезаны. – В МХТ было известно, что М. Н. Германову и Вл. И. Немировича-Данченко связывали не только творческие отношения.
Я стала смелее как-то. Развязнее… Держусь бойко и [смело. – зачеркнуто]…
Не знаю, для чего, при Василии Ивановиче стараюсь быть ближе к Егорову 184 . Замечает он это или нет? Господи, и все-таки есть надежда в душе.
Да, да, это должно быть. Неминуемо!
Он полюбит меня.
Но когда это будет?
Боюсь, что у меня тогда не будет того, что теперь есть.
Я люблю, люблю, люблю [его. – зачеркнуто], и всё в душе моей радуется, поет и ликует.
184
Егоров Владимир Евгеньевич (1878–1960) – художник театра и кино. Сближается с МХТ как раз в 1906 г., делает несколько эскизов костюмов для «Горя от ума» А. С. Грибоедова (1906), приглашен для работы над «Драмой жизни» К. Гамсуна (1907). Был привлечен К. С. Станиславским для поисков в области театральной техники новых художественно-постановочных приемов. В МХТ оставался до 1911 г.
Опять тоскливо. Что-то мучительное подступает к сердцу.
Плакать хочется…
Когда я буду покойно, безмятежно счастлива? Когда?
Сегодня в театре так томительно сделалось, так тяжко!
По-прошлогоднему…
Ушла на улицу. День ясный, солнечный, морозный. Пошла бродить по улицам. Долго ходила, пока не встретила Василия Ивановича, но он только раскланялся и даже руки не подал. И такой болью сжалась душа. Так невыносимо тяжело стало. Все же я люблю, люблю его… бесконечно…
Я часто мечтаю о самых невозможных вещах… То воображаю, как мы мчимся вихрем куда[-то] далеко-далеко… ветер дерзко дует в лицо, чуть не срывая с нас шляпы, а [три слова вымарано] он крепко держит меня в своих объятиях, и я ему рассказываю про свою любовь.
То представляю себе, как я где-то за кулисами перед выходом – вдруг бросаюсь к нему, плачу горькими слезами и говорю всё, [всё. – зачеркнуто]…
А он ласково прижимает меня к себе, гладит рукой мои волосы и говорит: «Девочка моя хорошая…»
И каких-каких картин не рисуется еще в воображении, и легче на душе становится.
Дни стоят ясные, солнечные, а ночи совсем голубые… серебристые, прозрачные… как в сказке…
И неспокойно становится… тесно… [душно. – вымарано] душа рвется куда-то…
Лететь хочется…
Бурной ласки хочется…
А Василий Иванович все ночи напролет проводит с компанией в Гурзуфе или где-то еще…
Что же это?
А жизнь летит, летит без остановок…
Много времени в театре провожу с Василием Васильевичем 185 .
И когда долго не вижу его – становится скучно…
Новое увлечение.
Опять душа становится подвижной, склонной меняться на маленькие чувства.
Тоскливо на душе…
Теснит грудь…
185
Лужский (Калужский) Василий Васильевич (1869–1931) – актер, режиссер, педагог. Учился в школе при Обществе искусства и литературы. Один из основателей МХТ, в его труппе – до конца жизни. С 1903 г. – заведующий репертуарной частью МХТ.
Так, как будто хорошо все…
В работе чувствуются успехи… Но на душе [все еще. – зачеркнуто] нескладно. Какая-то неудовлетворенность. Тоска по чем-то…
Сегодня Василий Иванович все советовал лечиться, гов[орит], что я очень изменилась, на себя не стала похожа…
Если бы он знал…
Мой старый друг! Наш милый доктор здесь?!
Зайдите!
Я люблю его… Я мечтаю о нем… Когда я встречаю его или вижу издали, как он идет, – мне хочется протянуть к нему руки и сказать: Солнышко мое… весна моя 186 …
Сегодня утром ездили на санях. Я шла в театр и, по обыкновению, «воображала»…
Вечером на «Горе от ума» 187 он подходит ко мне и говорит: «Сегодня снег выпал – поедем по первопутку далеко-далеко…»
186
Солнышко мое… весна моя… – Заключительная реплика Пети Трофимова в 1-м действии «Вишневого сада» А. П. Чехова, но отличающаяся интонационно. У Чехова: «Солнышко мое! Весна моя!»
187
А. Г. Коонен участвовала в сцене бала спектакля «Горе от ума» в образе «дочки толстой дамы»: «Я не знаю другой массовой сцены в Художественном театре, которая была бы поставлена с таким совершенным чувством стиля, с таким ощущением эпохи. <…> У меня была красивая высокая прическа с локонами, убранная колосьями ржи, декольтированное платье, украшенное розами; когда вместе с маменькой и сестрой я уходила с бала, к нам подходил лакей, который надевал мне на плечи легкую накидку. Рядом стоял молодой гусар. И Константин Сергеевич показывал, как барышня, подставляя плечи лакею, незаметно от маменьки бросает нежные взгляды молодому человеку. На отработку всех этих деталей он тратил уйму времени, не прощая нам ни одного неизящного, некрасивого жеста» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 38–39).