Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
Я уселась в зрительный зал в ожидании своего выхода. Подсел Вишневский. Вдруг понес всякую околесину. Что он страшно в меня верит, что меня ждет великая будущность, будто бы он настаивал на том, чтобы поставили одну пьесу (какую, он не хотел сказать) – специально для меня, что, по его мнению, единственно, что осталось теперь в Художественном театре, – это Коонен.
Только не уходите в провинцию, хотя вас и не отпустят никогда, и т. д. и т. д. … в таком же роде…
Этот разговор очень порадовал. Может, я и в самом деле что-нибудь да значу. После «фьорда» сегодня Василий Иванович вдруг: «Здравствуйте!» Протянул обе руки, взял мою крепко-крепко.
Не могу писать, слипаются глаза.
После «Горя от ума».
Опять будораженно очень… Не дай бог…
Днем сегодня был первый раз на репетиции Жоржик [Г. Г. Коонен]. Он будет петь в хоре (неприятно мне это страшно).
Василий Иванович заходил ненадолго. Я была в костюме, и он сначала не узнал меня, – а потом узнал, поздоровался так хорошо, крепко.
Вечером перед III актом подошел здороваться, все как следует. Перед IV, в антракте, говорил с Федоровой, она была такая интересная, хоть и неприятная, вульгарная немного… Я вспомнила Новый год, вспомнила, что она будет у нас в театре, и стало гадко на душе; перед самым выходом Василий Иванович подошел, опять взял за руку, помог подняться и, когда подымались, вдруг спрашивает: «Ну, как самочувствие?» – «Ничего». – «План еще не перерешили?» – «О нет, Василий Иванович, я держусь стойко…» Что-то еще начал говорить, но в это время были уже наверху.
И вот опять какая-то недоговоренность, неудовлетворенность… Все боюсь, что терпенья не хватит, силы не хватит.
Я с ума сойду… Боюсь за себя… ужасно… Мне кажется, я сама, первая, скажу ему все… [Ей-богу. – зачеркнуто]. Что тогда будет – все равно, по крайней мере выяснится все раз навсегда. И не будет этих мучений. Ведь сил нет больше!
Не могу! Если бы он относился ко мне безразлично, тогда не было бы хоть этих волнений, этого трепета, было бы легче. А вот это его внимание, эта теплота – будоражит еще больше, дразнит, волнует. Не могу, не хочу так жить!?!
Как только останемся вдвоем, скажу ему все – просто так, и отчего мне уехать хочется, скажу…
Все…
И знаю – будет легче…
После «Бранда».
Сегодня поднесли Василию Ивановичу венок 244 . Хористки и сотрудницы повыдрали из него веток, я попросила у одной из них дать мне [одну. – зачеркнуто] веточку и шла домой с таким чувством, как будто бы я несла что-то очень дорогое. И действительно, [ветка. – зачеркнуто] зелень какая-то особенная – очень темная, очень блестящая и пахнет как-то необыкновенно.
244
Сегодня поднесли Василию Ивановичу венок. – Спустя месяц после премьеры «Бранда».
Сегодня не пришлось даже поздороваться с Василием Ивановичем.
Слава богу, в «Стенах» его заняли, а [то] просто хоть вешайся.
Опять что-то безнадежно-тоскливое нависло…
Беспроглядный мрак…
Сегодня Василий Иванович заходил ненадолго в театр, и хотя все время проговорил со мной, но был такой холодный, равнодушный… Это ужаснее всего…
Что мне сделать? Как себя вести?
Иногда мне кажется, лучше притвориться равнодушной, начать избегать его, как можно реже видеться, реже говорить, – а то вдруг хочется броситься к нему и все сказать ему, и тогда уже решить, что делать.
Не знаю, не знаю… Прямо голова идет кругом…
Ей-богу, я могу рехнуться…
А вот сейчас думала и пришла к заключению, что дальше так тянуть нельзя… Сил больше нет…
Кончено… Во вторник вечером генеральная «Драмы жизни»… Выберу момент и все скажу ему.
Решила твердо. Так все прямо и смело… Все… все… Непременно… Будь что будет. По крайней мере раз навсегда.
Станиславский болен. «Драма жизни» откладывается 245 . Все замыслы разлетелись. Ах, Господи! – как неприятно…
Жоржик [Коонен] [прослышал. – зачеркнуто] в театре [о том. – зачеркнуто], что на меня возлагается много надежд, и рассказал об этом дома. Мама теперь все отговаривает меня разговаривать с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко] относительно провинции и намекает на то, что меня оставят при театре.
245
«Драма жизни» откладывается. – Премьера спектакля «Драма жизни» К. Гамсуна в МХТ состоялась 8 февраля 1907 г. Режиссеры К. С. Станиславский, Л. А. Сулержицкий, художники В. Е. Егоров, Н. П. Ульянов.
Чудные они все…
На будущий год или – если вправду оставят в театре – на следующий поступлю в народный университет.
«Буду работать, буду работать!..» 246
Сегодня снимали «Бранда» 247 . Когда готовили группу на 7 [картину], Василий Иванович еще заранее крепко взял мою руку в свою и прижал к себе, а потом, когда в ожидании снимания <так!> просили всех опустить руки, чтобы не уставать, Василий Иванович забрал и другую мою руку, и получилась странная группа в середине, отдельная от всех, – я, коленопреклоненная, и Василий Иванович на возвышении, держа меня крепко за руки. Когда я случайно обернулась, то увидала по лицам, что многие что-то поняли, чему-то удивились… Но мне было так хорошо, так [четыре слова зачеркнуты], что все равно не было никакого дела до остальных. И вот теперь мне все еще хорошо… Хорошо! Я так страшно люблю его! Боже мой, Боже мой, когда я вдумываюсь, углубляюсь в свое чувство, то представляюсь себе какой-то сумасшедшей!
246
«Буду работать, буду работать!..» – Фрагмент реплики Ирины в финале 4-го действия «Трех сестер»: «Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…»
247
Речь, скорее всего, идет о фотосъемке отдельных сцен спектакля, возможно, для открыток.
Действительно, нормальна ли такая любовь?!
После «Бранда».
Как томится душа! Боже, как томится!! Лучше бы уже не видеть его совсем – легче бы было…
Какие отвратительные людишки! Какие противные!
Сегодня маленькая Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)] вдруг говорит: «Мне Софья Ивановна [Лаврентьева] рассказывала, как вы снимались с Василием Ивановичем. Она говорит, что все ахнули!» А потом, когда собирались уходить, начала было рассказывать подробности – как я «ринулась сама к Василию Ивановичу» и что-то еще, но мне стало так противно, что я перестала слушать. Ах, какой это ужас! Как хотелось бы уйти, бежать от всего этого! Как это пачкает и [омельчает чувства. – вымарано]! Господи, как противно!!!…
Сегодня стою у входа в фойе, облокотясь рукой о притолоку, смотрю репетицию «Вишневого сада» (для Лужского). Вдруг кто-то берет мою руку и отнимает от стены, обертываю голову – Василий Иванович: «Здравствуйте, [как здоровье. – зачеркнуто] вы чему улыбаетесь? Смотрите на что-то и улыбаетесь…» А сам не выпускает моей руки и смотрит так хорошо-хорошо… – «Гляжу репетицию „Вишневого сада“…» – «А». (Пауза.) Потом вдруг опять берет мою руку в свою, другой как-то обнимает за плечо, нагибается – и спрашивает, как здоровье… – «Спасибо, ничего…» А у самой внутри что-то смеется радостным, хорошим смехом… Так весело, хорошо…
Болит душа… Тяжело… Мучительно…
Мама играет что-то жалобное, грустное, красивое…
Плакать хочется… А в окно смотрит ласковый солнечный день. Вон – кусок чистого, чистого неба и ослепительно-белый снег на крыше… Что-то весеннее чувствуется, радостное, свежее и бодрое… Какой страшный диссонанс с тем, что творится внутри.
Какая там страшная боль!
Зачем, зачем все это? Кому нужны эти страданья?