Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
Днем.
Занималась с Марией Александровной [Самаровой] Раутенделейн… Она говорит, что «это будет моя коронная роль». Конечно, не верю ей 266 …
Страшно очень… Трудность прямо непосильная…
Василия Ивановича не видела – ни вчера, ни сегодня. Вечером – «Бранд» – утешение…
Хотя, может быть, к лучшему, что я редко вижу его – не мешает работать.
266
Занималась с Марией Александровной [Самаровой] Раутенделейн… Она говорит, что «это будет моя коронная роль». Конечно, не верю ей… – Позже в черновиках к мемуарам А. Г. Коонен напишет: «Самарова не понимала ее [роли Раутенделейн. – М. Х.] поэзии и романтики, а сама я еще не могла разобраться в такой сложной роли…» (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 80 об.) и «…решила, что раз я сама не могу справиться с ролью, значит, я просто бездарна и мне надо либо бросать театр, либо уехать в провинцию в маленький город…» (Там же. Л. 84 об.).
Позднее.
Боже мой! Как страшно за отрывки… Теперь все полно ими.
Особенно за Раутенделейн – жутко…
Господи! И вдруг после всех этих разговоров – провал, с треском… Мне кажется, я не переживу… Или застрелюсь, или брошу сцену, уйду совсем из театра… Если бы не эти разговоры, что я – невесть какой талант и прочее…
А вот именно после всех этих восхвалений – страшно, страшно, страшно… Безумно!
Вся надежда на Господа! Он не оставит…
Только бы не растеряться, не упасть духом.
Ой, как жутко. И время-то еще много – пять недель! Пять недель – мучения, сплошного мучения и лихорадки!
Ужасно… ужасно!
Вечером.
Тяжело, тяжело мучительно!
Горев сказал Вендерович, что очень не любит меня, и охарактеризовал меня, как-то смешно повертев перед носом рукой – жест, выражающий что-то очень неопределенное…
За что можно меня не любить?
И вот я пристально взглянула на себя со стороны… И… ужаснулась! Какая я неинтересная! Боже!
[Большая часть листа оторвана] движений, жестов, лишних слов. И все это жалко, смешно, а главное – неинтересно.
Ой как неинтересно!
Теперь я только понимаю, что я – никакая. Нельзя про меня сказать – какая я… Ничего не разберешь.
[Большая часть листа оторвана] и протянула руку [лист оборван] крепко пожал [руку] и, не выпуская, пошел рядом со мной, а другой обнял меня, защищая от толчков декораций и всякой штуки… Спросил – про здоровье, еще о чем-то… Смотрел так любовно, ласково… И опять я чувствовала, что он меня любит.
А потом, когда мы с Семеновым искали уголок для занятий, – предложил нам свою уборную. Родной мой!
Да, вот и всегда так: сегодня я чувствую, что он меня любит, а завтра, послезавтра – опять тупое равнодушие.
Что такое?
После утреннего «Горя от ума».
Да, я не ошиблась. Сегодня уже чувствую себя отвратительно: Раутенделейн – не клеится, насморк, физиономия скверная по сему случаю, с Василием Ивановичем хотя и говорила на спектакле, но немного и малоинтересно, все больше о насморке…
А в общем – томительно.
Что делать с отрывками. Боюсь очень за «Потонувший колокол».
Боже мой, Боже мой, что делать? Как быть?
Вечером.
Не лучше… Тревожно… Нервы напряжены, и хочется плакать… А слез нет… Сейчас что-то раздумалась о Петербурге – что-то там будет, как сложится жизнь 267 .
Мрачно…
Отчаянно…
Должна была ехать с Сулером на бега – и не попала – насморк, лицо ужасное, не хотелось показываться в таком виде.
267
…раздумалась о Петербурге — что-то там будет, как сложится жизнь. – А. Г. Коонен размышляет о планировавшихся в Петербурге гастролях, которые проходили с 23 апреля по 19 мая 1907 г. (повезли пять спектаклей: «Дядя Ваня» и «Три сестры» А. П. Чехова, «Горе от ума» А. С. Грибоедова, «Бранд» Г. Ибсена, «Драма жизни» К. Гамсуна).
Днем. I неделя поста.
Вчера была на Ермоловой.
Разбудоражилась очень.
Изумительная актриса, необыкновенная. Какая глубокость, какой нерв!
Много думала о ней. Что она переживала вчера… Бедная.
Я поставила себя на ее место… И ужас как лед сковал душу.
Оторвать все, чем жила, в чем тонула душа 268 … Господи…
Ведь это что-то… я не знаю.
268
Вчера была на Ермоловой. <…> Оторвать все, чем жила, в чем тонула душа… – 4 марта 1907 г. Мария Николаевна Ермолова (1853–1928) вышла на сцену Малого театра в роли Зейнаб в спектакле «Измена» А. И. Сумбатова-Южина. Это был прощальный спектакль перед уходом из театра актрисы, не удовлетворенной репертуаром начала XX в. Несмотря на запрет официальных проводов, М. Н. Ермолову увенчали венком, а рабочие сцены подарили ей кусок планшета сцены Малого театра, которому актриса к тому времени отдала 37 лет жизни. После ухода из Малого театра М. Н. Ермолова подумывала перейти в МХТ, однако переход не состоялся. Через год по просьбе руководства Малого театра она вернулась на его сцену, первым спектаклем по возвращении стали «Без вины виноватые» А. Н. Островского (4 марта 1908 г., роль Кручининой). В Малом театре М. Н. Ермолова прослужила (с упомянутым перерывом) с 1871 по 1921 г.
Вечером.
Несколько дней не видала Василия Ивановича. (Сейчас вот хочется писать о нем, только о нем, и вместе с тем – не хочется повторять все одно и то же.) А как мне необходимо много и часто говорить про него. И не с кем, только в этой тетрадочке не стыдно ничего…
Вечером.
Днем сегодня была в театре. Ничего нет. Пусто. Репетиции начинаются с завтрашнего дня. Вечером завтра «Чеховский чай» 269 . Будет ли Вас.? Как хочется увидать его – шутка ли, почти пять дней не видала. И работать надо… Пора, пора… Скоро – 2 1/2 недели осталось 270 . Боже, Боже, помоги!
269
«Чеховский чай» – предположительно традиционное театральное чаепитие.
270
…2 1/2 недели осталось. – До экзаменов и показа отрывков.
Днем.
И скверно, и хорошо на душе – все вместе.
Перво-наперво – не клеится Раутенделейн – сегодня читала отвратительно.
[Четыре строки вымарано.]
Ну а с другой стороны – мне хорошо, так хорошо, как давно не было. Сейчас напишу все подробно.
Пришел Василий Иванович на репетицию. Мы стояли с Сулером у стенки, разговаривали. Подошел. – «Столько лет, сколько зим!» – крепко взял за руку. «А ты, Сулер, что-то очень напираешь на Алису Георгиевну». – «Нет, мы все о занятиях говорим». Потом Сулер отошел. «А у вас с Сулером какие-то очень близкие отношения…» Я засмеялась: «Я очень люблю Леопольда Антоновича». Потом вдруг Василий Иванович таинственно берет меня под руку и ведет за собой. «Я вот хотел спросить Вас, Алиса Георгиевна, ко мне многие обращаются с просьбой – рекомендовать преподавательницу, что вы скажете насчет Марии Александровны Самаровой?»
Я сказала ему все откровенно, что об ней думаю.
Ходили долго. Подошел Сулер. – «Господа, пойдем в буфет чай пить». – «Пойдемте, Алиса Георгиевна», – предложил Василий Иванович. Пошли, уселись. Сулер опять исчез. Я воспользовалась моментом и начала расспрашивать про учениц Адашева. Меня очень занимало его мнение об Абресковой 271 . Людмилка говорила, что он к ней хорошо относится. Он сам первый упомянул о ней. По его мнению, она самая интересная и обаятельная. «Есть в ней какой-то шик»… Про Людмилку сказал, что она очень кислая…
271
Абрескова – ученица Курсов драмы Адашева.
Долго сидели, говорили.
Потом Сулер опять пришел. Болтали все вместе. Подошел Балиев – гов[орит], что скоро Никулин 272 приедет. Я рассмеялась: «Смотрите – ваше обещание». Василий Иванович страшно запротестовал: «Я вам прямо-таки запрещаю ехать сейчас в провинцию. Ни в коем случае нельзя». К нему присоединились другие. Только Сулер молчал.
Долго болтали, хорошо так, просто… Нашел Вас., что я похудела немного… Я на это отвечала тоном Владимира Ивановича [Немировича-Данченко]: «Извелась девочка», совсем…
272
Никулин Вениамин Иванович (наст. Олькеницкий Вениамин Владимирович) (1866–1953/54) – актер, антрепренер. Упоминание Н. Ф. Балиевым антрепренера В. И. Никулина связано с идеей А. Г. Коонен отправиться играть в провинцию. С конца 1920-х гг. жил в Европе и США.