Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
Завтра будет урок с Марией Николаевной, у нее на дому. «Мертвый город» 263 .
Выйдет ли что, а интересно страшно…
После «Драмы жизни».
Долго не писала – некогда… Работы много – занимаюсь водевилем и «Мертвым городом». С понедельника начну Раутенделейн. Дела много… очень…
Страшно волнуюсь за отрывки. Пойдут на IV неделе поста. Господи! Какое огромное значение они будут иметь для меня! Страшно подумать…
263
«Мертвый город» – пьеса Г. Д’Аннунцио, отрывок из которой, по-видимому, был выбран для занятий; замысел зрел давно (см. коммент. 2-37 и 5-54).
Василия Ивановича вижу теперь страшно редко и очень мельком. Не могу понять почему – но он так отдалился от меня последнее время, опять такой стал чужой, такой недосягаемый…
Боже мой, Боже мой, я до отчаянья люблю его!
Вахтанг [Мчеделов] недавно все убеждал меня, что Василий Иванович меня любит – глубоко и серьезно. Но я теперь не верю… Почему он такой равнодушный последнее время?
Мучительно.
Завтра концерт Маныкина 264 – пойду… развлекусь…
264
Маныкин-Невструев Николай Александрович (1869 – после 1917) – композитор и поэт. С 1903 по 1910 г. дирижер и заведующий музыкальной частью МХТ. Автор музыки к нескольким постановкам Вл. И. Немировича-Данченко, в том числе к «Бранду» и «Борису Годунову».
Скверная штука. Сижу с жабой 265 . Раньше воскресенья нельзя выйти. Тоскую страшно. Если бы еще я могла работать – а то хожу взад и вперед по комнате, думаю бесконечные думы о Василии Ивановиче, мысленно веду с ним нескончаемые разговоры, сочиняю письма и прочее, и прочее, а делом не занимаюсь, работать не хочется, упадок сил – страшный. Томительно…
Дни стоят совсем весенние – теплые, солнечные… Кончик луча проскальзывает в комнату и дразнит, манит куда-то… Хочется в поле, в лес, дымчатый голый лес, одетый таинственным серым весенним туманом…
265
Сижу с жабой. – Не вполне ясно, какую болезнь имеет в виду А. Г. Коонен. В современном понимании «грудная жаба» (angina pectoris) – это клинический синдром, именуемый «стенокардия». Вероятно, у юной А. Г. Коонен речь все же идет о проблемах с горлом, поскольку в ее мемуарах «жаба» упоминается в отрывке о матери в таком контексте: «…у нее сделалась, как тогда говорили, гнилая жаба – гнойный нарыв в горле» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 10).
Рвется душа… На волю хочется… Ах, какая я нескладная, незадачная… Все ждала – когда-то начнут репетировать II акт «Стен». И вот как раз со вчерашнего дня начались репетиции… Теперь Васечка каждый день в театре, а я – сиди дома, больная, разбитая, скучная…
И за отрывки страшно, успею ли доделать до конца.
Вас. вчера был хороший, добрый. После VI картины я стояла гов[орила] с Николаем Григорьевичем [Александровым] относительно того, что не могу сегодня играть в «Драме жизни». Подошел Василий Иванович. «Вы что, плачете?» – «Нет, она больна», – ответ Николая Григорьевича. «У меня – жаба», – говорю. «А, а вам играть завтра?» И держит мои обе руки в своих… Я бессознательно (только потом опомнилась) шевелю рукой, как бы ища, где взять его руку покрепче и не выпускать…
«Вы смотрите, дайте ему знать завтра, что опасности нет, а то он будет беспокоиться. Все же он влюблен в вас», – пошутил Николай Григорьевич. Василий Иванович пробормотал что-то, улыбнулся и сейчас же ушел. Мне показалось, конечно, может быть, это одно воображение, – что он был как-то смущен немного…
Боже мой, Боже мой, он должен полюбить меня – рано или поздно. Это будет… Что, что теперь мешает… Вахтанг [Мчеделов] говорит, моя молодость. Да, может быть и это…
Не знаю, не понимаю ничего. Знаю только одно… Я с ума сойду, если дальше будет так продолжаться.
[Два листа вырваны.]
Днем.
«Бранд» сегодня…
Как бы хотелось пойти в театр… Хоть на часок… подышать родным воздухом…
Такая сейчас боль внутри… такая тоскливая, ноющая…
Если бы я могла плакать [сейчас. – зачеркнуто]… Нет, слез нет…
Одна тупая, мучительная тоска…
День сегодня – хмурый, нерадостный…
Небо сплошное – серое…
В комнате – хорошо, уютно. Цветов много. Над Василием Ивановичем листья папоротника и красные гвоздики… На столе – нарциссы и гиацинт. Запах хороший…
Плакать хочется – слез нет…
Тупо и пусто внутри…
Пролетели вороны – черные, печальные. Голые кривые ветки торчат из-за крыши и качаются ветром.
Вот еще какие-то птицы пролетели быстро… Торопятся… Куда?
Хочется почитать какую-нибудь хорошую сказку. Про птиц, улетающих в далекие теплые края, где много цветов, где вечное солнце и море – лазурное… Я смутно помню какую-то такую сказку – о птицах и солнце?
Вечером.
Придется высидеть еще завтра… Ужасно! Терпение может лопнуть! Сегодня были – Коренева и Вендерович. Сидели долго. Много рассказывали: между прочим, что школы на будущий год не будет совсем, а те, которых оставят, – будут числиться оставленными при театре. Попаду ли я в их число? И что будут делать эти «молодые члены труппы»? – Да… что-то не разберешь ничего…
Ах, как грустно! Как грустно!
Вечером.
Вчера все-таки не выдержала и ушла днем в театр. Встретили все радушно, кроме Кореневой, она как-то оставалась в стороне. Василий Иванович издали увидал меня в зрительном зале – кричит: «Здрасьте, Алиса Георгиевна, как здоровье?» – и несмотря на то, что Николай Григорьевич [Александров] спешно тащил его куда-то, – остановился, крепко пожал руку и еще раз спросил, совсем ли выздоровела. Хорошо поздоровался Владимир Иванович [Немирович-Данченко]: «Ну, как здоровье?» – «Ничего, Владимир Иванович, понемногу». – «Поправились?» – «Да…» – «Совсем или почти?» – «Почти…»
Все-таки в этих расспросах проскальзывала какая-то заботливость. Было приятно.
Приставали и другие с расспросами. Кто из вежливости, кто из искреннего хорошего чувства.
В общем, никто не забыл, все отнеслись с сочувствием.
Было приятно.
Вечером пошла на «Горе от ума». Перед III актом Василий Иванович подошел и крепко-крепко пожал руку; не сказал ничего. Во время акта подошел к нашему столу, где мы пьем чай, поболтал, посмеялся, рассказал, что у Кореневой произошел инцидент с Грибуниным, и когда я спросила: «Что?» – говорит: «Я вам потом расскажу…» Так просто, просто…
Перед IV актом я во время перестановки декорации перебегала через сцену, вдруг выходит Василий Иванович, ему тоже кого-то нужно было на сцене, встречается со мной, обнимает меня обеими руками и сердитым голосом говорит: «Уходите вы, дорогая, отсюда, здесь сквозняки везде…» Больше мы не говорили, и только когда я поднималась на лестницу к выходу, он крепко-крепко стиснул мою руку, когда помогал подняться…
Братушка [С. С. Киров] говорит, что он все время расспрашивал его о моей болезни и посылал мне поклоны.