Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
Василий Иванович опять сегодня, когда поздоровался, сказал – «любимица публики»… Мне это приятно страшно! Даже почему – не знаю…
Но как-то хорошо, что он знает о хорошем отношении ко мне труппы. Родной мой!
Солнышко мое… весна моя!..
Во сне видала сегодня – будто я целую его руки, а они такие грубые, мускулистые, волосатые, синевато-красного цвета и все в морщинах…
Я каждую ночь вижу его во сне, вижу близким, любящим и засыпаю с улыбкой, и уже в дремоте – выплывает родной образ, и душа раскрывается навстречу… и что-то теплое, мягкое разливается по всему существу.
Люблю, люблю, люблю.
Василий Иванович сегодня поздоровался и рассмеялся. «Чего Вы?» – спрашиваю. – «От удовольствия». Пустяки все это, вздор, а между тем – как важна для меня эта мелочь, сколько дает мне одно его ласковое слово, теплый взгляд, улыбка… Догадывается ли он, как это сильно?..
Мария Николаевна [Германова] душила меня в коридоре, называла змеей подколодной и грозила убить… Хотя говорила она это в шутку, но за ней чувствовалось что-то другое, злое и неприятное.
Сегодня долго пришлось сидеть в театре. Была репетиция всей пьесы за столом в фойе 218 .
Сидели до 6-го часа.
Не выходит из головы разговор с Василием Васильевичем [Лужским]. Остановил он меня на лестнице у коридора. «Давайте поговорим, Алиса Георгиевна. [Или ведь. – зачеркнуто.] Впрочем, вы не любите со мной говорить…» Какое там, у меня вся душа затрепетала от радости…
218
Была репетиция всей пьесы за столом в фойе. – Речь, по всей вероятности, идет об обсуждении «Бранда» Г. Ибсена, премьера которого предстояла через несколько дней. В эти числа К. С. Станиславский смотрит генеральные репетиции «Бранда» и участвует в их обсуждениях.
Стояли, говорили. О том о сем, сначала об отрывках, потом о наших занятиях, потом вдруг Василий Васильевич спрашивает: «Что, Братушка [С. С. Киров] влюблен в Вас? Он не отходит от Вас, так жадно ловит каждое ваше движение, взгляд, это ваше особенное дыхание…»
Бог знает, может быть, я ошибаюсь, но показалось мне, что [Василий Васильевич. – вымарано] не просто говорил он об этом [и не просто. – вымарано], а не то как-то смущенно, не то еще что-то было [четыре слова вымарано]. Не могла уловить…
Потом тихо взял карандаш, который постоянно висит у меня на кофточке, подержал его в руке и осторожно опустил. И смотрел так хорошо и вместе с тем так как-то необычно…
Странно…
Мария Николаевна [Германова] сегодня утром поцеловала меня в обе щеки и спросила – не сержусь ли я на вчерашнее…
Милая, славная, бедная!
Василий Иванович поздоровался [сегодня. – зачеркнуто] очень хорошо: «Здравствуйте, дорогая», – и руку взял двумя руками, мне страшно нравится, когда он так здоровается.
Но потом, в антрактах, не говорили.
Завтра полная генеральная, днем его, вероятно, не будет в театре.
Вчера Василий Иванович сказал про меня и Братушку [С. С. Кирова] – вот настоящие Агнес и Эйнар – из 1-й картины.
Хороший мой! А все-таки он удивляет меня иногда…
После генеральной. Ровно 3 часа.
Очень устала. Сейчас лягу. Да, в сущности, и писать-то особенно нечего. С Василием Ивановичем поговорить не пришлось, но поздоровались хорошо: крепко так; и во время 7-й картины опять я стояла у него в ногах, как прошлый раз. Опять он придвинул мою голову к себе, а я свободной рукой обняла его, и так хотелось хоть край одежды его поцеловать, и на душе было так безгранично радостно.
С Василием Васильевичем [Лужским] была немая сценка, на одних глазах, не знаю, что она выражала – у меня смущение и любопытство, а у него что – не разберешь.
Занятно все это во всяком случае.
С января у нас появится новая личность в театре – сын Горева 219 – будет в труппе. Говорят, очень красивый.
Меня это известие обрадовало, заинтересовало и разволновало ужасно!
219
Сын Горева – Горев (Васильев) Аполлон Федорович (1887/9–1912) – артист МХТ с 1907 г. Сын актеров Ф. П. Горева (Васильева) и Е. Н. Горевой. Умер от туберкулеза. Сохранилась фотография А. Ф. Горева с дарственной надписью: «Маленькой, прекрасной Але – преданный Аполлон. 1909. Апреля 27-го. СПб.» (личный архив А. Б. Чижова).
1-е представление «Бранда».
Сейчас из театра. По-видимому, успех полный… Что скажут газеты – а публика принимала хорошо [два слова вымарано]. Все время думаю о Василии Ивановиче – какой он огромный актер, какой изумительный актер!
Путаются мысли… Рука едва движется… Спать пора… Скоро 3 часа.
Люблю.
Ну что же, все хорошо!
Газеты хвалят. Василий Иванович одержал огромную победу 220 . Радуюсь за него очень.
Но, с другой стороны, что-то щемит грудь, какая-то непонятная боль. Чувствую себя «такой маленькой, такой несчастненькой».
Вот она опять, эта страшная – тоска… Ползет медленно-медленно, тяжело, откуда-то с глубокого дна души, растет все больше, больше [три слова вымарано] и так страшно терзает душу, точно там ворочают чем-то острым и ядовитым…
220
Газеты хвалят. Василий Иванович одержал огромную победу. – Газеты писали о спектакле и сразу после премьеры, и спустя несколько дней, как, скажем, петербургская «Страна», где П. Муратов утверждал: «Конечно, никто из живущих на земле не может так гореть, как горит Бранд молодого Ибсена. И Бранд В. И. Качалова не столь уж неистов, как тот; он смирнее, он покойнее, иногда он способен отдыхать. Это хороший, сценический, „реальный“ Бранд. Спектакль вообще удался и, очевидно, будет одной из популярных постановок Художественного театра» (Муратов П. Театр и музыка: «Бранд» на сцене Московского Художественного театра. (Письмо из Москвы) // Страна. СПб., 1906. 25 дек.). Цит. по: Московский Художественный театр в русской театральной критике. 1906–1918. С. 27.
Господи, тяжесть какая!
Что делать? Жить как??
В такие минуты я становлюсь апатичной, равнодушной ко [всему. – вымарано] окружающему и только с какой-то странной тупостью прислушиваюсь к внутренним ощущениям.
И дальше этого ничего нет. Энергия пропадает, силы рухаются <так!>, я опускаюсь как-то вся и не знаю, что сотворить с собой, куда деваться.
Боже мой, Боже мой!
Тяжело!
Ура! Новый Год будем встречать в театре! Рада этому – страшно! Хотя, с другой стороны, жутко чего-то. Ведь я на всяких таких собраниях бываю обыкновенно очень неинтересна, и внешне, да и держать себя не знаю как, что делать с собой, не знаю. И вот теперь, когда я поразмыслила, это вовсе не представляется мне заманчивым. Напротив того, мне кажется, я измучусь страшно! Во-первых, я буду неинтересная и скучная, во-вторых, Василий Иванович будет ухаживать за кем-нибудь – и моя душа будет раздираться от боли, в-третьих, хотя это и неважно, мне одеться не во что будет как следует… Так вот…