Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
Шрифт:
8 часов вечера.
Нехорошо мне…
Тревога, тоска…
А впереди еще длинный ряд дней…
Работать, читать усидчиво не могу…
Все мысли, вся душа заняты только им…
Он, он… Один [слово вымарано] властвует надо всем, давит все, ворочает по-своему мою жизнь…
Вот он, глядит на меня пристально насмешливыми глазами…
У него острый взгляд…
Кажется, что он читает в душе.
Когда-то в Петербурге он сказал: «В вас есть загадка…»
Он меня так мало знает.
И я его совсем не знаю…
Странно… – а так люблю!
Во всем этом есть что-то необычное, не нормальное.
Он очень доверяет мне…
И я ему верю.
Верю каждому его слову.
Как-то взяла с него честное слово, что он скажет мне правду, когда разлюбит.
Он дал слово, а на следующий день задал «дикий вопрос»: «А если я скажу – вы ничего с собой не сделаете? Дайте и вы мне слово…»
Милый!
Конечно, нет…
Жизнь – большая, прекрасная.
У меня есть еще мое дело.
Мое дело…
[Слово вымарано.] Как мало я отдаю себя сцене…
Где моя мечта – посвятить всю свою жизнь искусству?
Глохнет порыв, глохнет стремленье стать большой актрисой…
Теперь… Теперь, когда говорят обо мне столько хорошего, когда обещают прекрасную будущность…
Странно складывается жизнь…
Мне минутами делается ужасно страшно, страшно за то именно, что вся я закупорилась в себе, ушла внутрь, в свою любовь, и не осталось ничего в душе для дела…
И ничего не выйдет…
Ужасно страшно!
Но нет, я буду бороться, не сдамся!
Я буду актрисой!
Буду, буду!
Непременно!
Рано или поздно – кончится наша любовь, оборвется…
Я чувствую это, ясно, определенно…
И вот тогда отдамся вся работе… Вся уйду в образы… Всю душу свою вложу в них.
Кончить жизнь самоубийством…
Нет, это жалко, и глупо…
Буду жить…
Надо жить!
6 часов вечера.
Еще 3 дня прошло…
Еще и еще…
Катится день за днем – медленно, уныло, тоскливо…
Одно и то же, одно и то же изо дня в день…
И мысли одни… и мечты все те же…
А письма все нет и нет…
Один раз мелькнула страшная мысль: он болен…
И такой ужас охватил!
Вот все хожу и думаю…
Думаю, думаю без конца…
Досадно, что Вальтеры 295 здесь…
295
Вальтеры – вероятно, те самые сестры Вальтер – Зоя Иосифовна и Людмила Иосифовна, чью «школу для детей обоего пола» А. Г. Коонен посещала до Первой женской гимназии. Общение с ними семья явно поддерживала, поскольку А. Г. Коонен вспоминает, что, когда ею была задумана поездка в Крым (судя по всему, летом 1908 г.), «сестры Вальтер дали письмо к своей приятельнице в Севастополь с просьбой устроить меня там как можно лучше и дешевле» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 64).
Теперь это хождение взад и вперед будет выбивать день из колеи, будет отрывать от мыслей…
Завтра поеду в Москву – может быть, есть письмо…
Хотя нет, надежды нет никакой…
Верно, и не будет… совсем…
Последнее время ужасно часто звучит одна его фраза в ушах: «Чи пани розмавя по-польску?..» 296 , 297
Ужасно часто приходит в голову эта фраза, и помню его лицо при этом, и как он сказал – все помню.
296
Czy pani rozmawia po polsku? – Вы разговариваете по-польски? (польск.)
297
«Чи пани розмавя по-польску?» – Скорее всего, шутливая фраза связана с репетициями спектакля «Борис Годунов», премьера которого планировалась в следующем сезоне. А. Г. Коонен должна была играть выдуманного персонажа, двоюродную сестру Марины Мнишек – польку (см. коммент. 4-55).
Родной мой, ненаглядный!..
[Половина листа оборвана.]
Смотрела на него и мысленно говорила себе: «Да, вот этого человека я любила, этот белый лоб, эти красивые глаза – я целовала, он был так близок мне, весь… и он рыдал, когда я издевалась над ним, он любил меня „безумной любовью“… и вот стоим спокойные, чужие и говорим о разных разностях…»
Страшно – страшно сделалось.
Ужасно!
Ведь часть его души все-таки осталась у меня, оторвана от него…
Частичка его во мне, а вот он – стоит чужой, далекий…
Ужасная погода: второй день дождь беспрерывный…
Лень, тоска…
Солнца, солнца!
Сегодня во сне опять видала В.
Я вижу его почти каждую ночь… и мне так хорошо, хотя я и чувствую, что это – сон…
Слава богу, время стало идти как-то быстрее… В понедельник – месяц с того памятного вечера в Петербурге…
18-е…
А потом 19-е и… Москва…
Да…
Кончится июнь – время пойдет быстро.
А все-таки много еще…
Ну да Господь подкрепит…
Иногда меня пугают мысли об осени… Почему нет письма? – быть может, он уже давно позабыл о том, что между нами было?!..
Так, что-то маленькое, незначительное, попутное?..
А тут вся жизнь этим выбита из нормы, скомкана, смята, и хоть вон ее выбрасывай…
Боже мой, да может быть, я все зря… Конечно…
Он не мог забыть… Вздор… Нет, нет…
Мало ли что может быть? – далеко от станции, посылать с прислугой, разве это удобно? Он сам рассказывал, каким был мучеником, когда переписывался с [Волоховой]. Они жили тогда на даче, и ему приходилось писать только тогда, когда жена уезжала в Москву, иначе нельзя было, опасно…
Так и теперь… Бог знает, как там с почтой. Ведь это – не город.
А как мне хочется ему написать! Мысленно я сочиняю длинные красивые письма, многое даже придумываю, чтобы выходило интересно и разнообразно.
По-моему, это не грешно…
Я люблю его.
Письмо…
Оно пришло в воскресенье 17-го.
Я вернулась из Москвы в каком-то особенно хорошем настроении.
Урока не было 298 , и я почти все время провела, разбирая дневники и главным образом перечитывая Петербургскую тетрадку 299 .
298
Урока не было… – Речь идет об уроках пения, которые А. Г. Коонен брала у Я. Г. Лосева (см. коммент. 2-42).
299
Петербургская тетрадка – дневниковая тетрадь не сохранилась: по-видимому, уничтожена А. Г. Коонен.
Папы не было дома, и я была одна во всей квартире… Я плакала и смеялась, и опять плакала, и дрожала вся, уносясь в эти дорогие воспоминания… И так невыразимо хорошо было…
Никогда еще я не любила его с такой силой и так… как-то сознательно.
Вся разбудораженная, тревожная, счастливая шагала я с поезда домой.
Прихожу, и вдруг мама встречает: а тебе письмо из Новгородской губернии 300 .
Я чувствовала, как все поплыло перед глазами, ноги подкашивались.
300
…письмо из Новгородской губернии. – Приведем письмо В. И. Качалова целиком: «С большим трудом улучил минутку, чтобы черкнуть Вам хоть несколько строк, милая, славная Аличка. Мы только на днях перебрались в деревню. Написать из Петербурга было совершенно невозможно: так приходилось мотаться по всяким скучным делам – перед отъездом, что голова шла кругом. Теперь отдыхаю душой, всеми измочаленными нервами, греюсь на солнце, смотрю на небо, на воду – у нас чудесное озеро, с живой радостью думаю о Вас, и если бы не конспиративные опасения, – написал бы Вам много, много хороших и искренних слов. Положим, хорошее и искреннее я Вам всегда буду писать, потому что его чувствую, но много писать очень трудно: нужно пользоваться только теми минутами, когда я остаюсь под каким-нибудь предлогом дома один, и затем потихоньку (это второе затруднение) доставить письмо на почту. Не сердитесь, милая моя девочка, что я об этом говорю, я знаю, что Вы не любите этого моего страха, и верьте, что когда-нибудь Вы меня поймете и оправдаете.
Неужели Вы томитесь сейчас в Москве, пыльной, шумной, грязной? Как мне грустно за Вас. Как было бы хорошо, если бы Вы могли провести лето – здесь, со мной! Прекрасные здесь места. Дом наш стоит в лесу, на высоком берегу озера, большого и страшно глубокого, бездонного. Я по целым часам не вылезаю из лодки. Жаль, что писать в лодке никак не возможно. И особенно жаль потому, что, когда я одиноко ношусь в лодке по озеру или лениво шуршу по камышам, – меня часто охватывает нежная, нежная любовь к Вам. Смотрят на меня Ваши хорошие, глубокие, как озеро, глаза, в которых я все еще не вижу дна. Хочется крепко поцеловать Вашу детскую ручку, хочется долго смотреть Вам в глаза, долго и глубоко – до дна, чтобы понять, почувствовать Вас всю.
Вы часто говорили мне, что я „до жестокости“ мало люблю Вас. Не знаю, может быть, это правда – если сравнивать мое чувство с безумными, пламенными, стихийными чувствами, забирающими всего человека – и совсем не свойственными моей дряблой, усталой, на всю жизнь усталой, смирившейся душе. Но все-таки, дорогая моя Аличка, если Вы поверите, как хочется мне, чтобы Вам было хорошо, чтобы Ваша жизнь светилась и играла самыми яркими, радостными переливами, чтобы вся Ваша чудесная, чистая, детская душа пела бесконечные светлые песни, если Вы поверите, почувствуете, как мне этого для Вас хочется, – Вы должны сказать себе: какое у него ко мне хорошее и большое чувство. И да будет Вам стыдно, если Вы вздохнете и скажете: разве это любовь, – это доброта. Нет, Аличка, в моей опустошенной, равнодушной душе для доброты места нет. Осталась маленькая способность любить, и ее я отдаю Вам, моя славная девочка.
Черкните мне хоть два-три слова по адресу: ст. Окуловка, по Николаевской ж. дороге, им. Пузырёво, Лидии Стахиевне Саниной. (Без всяких „для“, а только на самом письме – сверху напишите Вас. Ив. Оно не будет читано никем.)» (Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 195).