Чтение онлайн

А я её снова хотел. Безумно. Целовать, засыпать рядом, прикасаться к ней, ощущать её кожу под пальцами, чувствовать, как она отзывается на каждое прикосновение. Я хотел обнимать её, просто держать рядом и знать, что она здесь, со мной.

И я хотел не только этого. Я хотел узнать её. Настоящую. Я уже знал, что она хорошая, добрая, милая — она действительно полностью соответствовала своей внешности. Но мне хотелось узнать больше. Не сухие факты биографии, которые можно найти в документах, а то, что узнаёшь, только проводя с человеком время.

Что она любит больше — чай или кофе, арбуз или дыню? Какую музыку слушает, когда грустно? О чём думает перед сном? Какие книги читает и перечитывает снова? Какие цветы больше всего любит? Хотя про цветы я уже знал — ромашки. Её любимые цветы — ромашки.

Мне хотелось проводить с ней время. Просто быть рядом. Разговаривать ни о чём. Смотреть, как она улыбается. Узнавать её с каждым днём всё больше и больше.

И тем больнее были её слова о ненависти. «Ненавижу тебя». Они вонзились в меня глубже любого ножа, разорвали что-то внутри так, что это уже невозможно было склеить обратно. Потому что я знал — она имела полное право так говорить. Я заслужил каждое её слово. Каждую каплю ненависти в её голосе.

После стрельбы я увидел, что Эля начала ко мне привязываться. Не мог не заметить этого. Её взгляд задерживался на мне чуть дольше, чем нужно. Когда она делала мне перевязки, её пальцы касались моей кожи осторожно, бережно, почти нежно. Она рассматривала меня — я чувствовал это всей кожей, ловил каждый её взгляд.

И я пользовался этим. Нагло, цинично пользовался. Специально расхаживал перед ней с голым торсом, провоцировал, ловил её взгляд и наслаждался тем, как она краснела и быстро отводила глаза, пытаясь сделать вид, что не смотрит.

Когда она приходила ко мне в больницу и держала мою руку в своей, мне вдруг показалось, что у нас может что-то получиться. Что она, возможно, простила меня. Или хотя бы начала прощать. Что ещё не всё потеряно, что есть шанс.

Но потом она зашла в мою спальню. Увидела эту проклятую кровать. И я увидел её реакцию — ужас, вспыхнувший в глазах, побелевшее лицо, застывший взгляд, устремлённый в пустоту. Она вернулась в ту ночь мгновенно, и я понял с абсолютной, беспощадной ясностью: как ни старайся, что ни делай, сколько ни пытайся искупить вину — она никогда этого не забудет. Эта память будет жить в ней всю жизнь, всплывать в самые неожиданные моменты, отравлять её существование. Как и я буду жить с этим чувством вины до конца своих дней. И ничто, абсолютно ничто этого не изменит. Никогда.

Её поведение, эта внезапная привязанность, мягкость во взгляде — скорее всего, это было просто чувство благодарности. Я спас её жизнь, помог брату, и она отвечала мне тем, что считала правильным. Инстинктивно пыталась отплатить добром за добро.

Или, что ещё хуже, стокгольмский синдром. Привычка. Привязанность к мучителю, которая возникает у жертвы как защитный механизм психики. Мне этого не было нужно. Я совершенно этого не хотел. Я хотел, чтобы она сама хотела быть со мной — по-настоящему, осознанно, по своей воле. А я сделал так, что она вряд ли когда-либо этого захочет.

Но и было низкое, мерзкое желание воспользоваться этим. Дать ей ещё больше привыкнуть. Держать рядом, пока она окончательно не запуталась бы в собственных чувствах. Но это было бы подло. Это было бы использованием её уязвимости в своих интересах.

С трудом борясь с собой, я решил отвезти её домой. Но каждый раз колебался, откладывал, сомневался. Боялся. Потому что это дело с Пономаревым казалось мне странным, незавершённым, неправильным. Что-то гложило меня изнутри, не давало покоя ни днём, ни ночью. Интуиция подсказывала, что ей всё ещё угрожает опасность. Что я упускаю что-то важное, какую-то деталь, которая может всё изменить.

Но потом я убеждал себя, что это просто эгоизм. Что я придумываю удобные отговорки, цепляюсь за любую зацепку, чтобы оправдать своё желание держать её при себе подольше. Что на самом деле никакой реальной опасности нет, а есть только моё патологическое нежелание её отпускать. Моя слабость по имени Эля.

Я не смог отказать себе в одном дне с ней. Последнем дне. Аттракционы были пальцем в небо, попыткой наугад угадать, что может её порадовать, что заставит её улыбнуться. Когда мы оказались там, среди смеха, музыки и криков на горках, я забылся. Впервые за долгие годы просто позволил себе быть. Не думать о бизнесе, о врагах, об угрозах, о прошлом. Просто быть рядом с ней, здесь и сейчас. Смеяться над собственным страхом на аттракционах. Кататься на чёртовых горках, как пацан, впервые попавший в парк развлечений. Видеть, как она улыбается, как смеётся, как её глаза светятся восторгом. Это было прекрасно. Слишком прекрасно, чтобы длиться вечно. Я знал, что день закончится и что мне придётся её отпустить. Но хотя бы на несколько часов я позволил себе поверить, что всё может быть иначе.

Когда я отвёз её домой и она вышла из машины, я решил, что буду за ней приглядывать. Незаметно. Так, чтобы она не узнала. Это было неправильно, я прекрасно это понимал. Следить за человеком — это вторжение в его личную жизнь, нарушение границ. Но после двух покушений, после всего, что произошло, я не мог просто отпустить её в неизвестность и надеяться, что всё будет хорошо. Страх не отпускал. Что если угроза всё ещё существует?

Конечно, от пули или яда в еде моя слежка её не спасёт. Но я хотя бы буду знать, что происходит. Что вокруг неё не ошивается никто подозрительный. Что никто не преследует её по тёмным улицам, не подстерегает в подъезде. Это было слабое утешение, но лучше, чем вообще ничего.

Прошло две недели. Две бесконечные, мучительные, выматывающие недели без Эли. Я работал, решал вопросы, встречался с людьми, подписывал документы, но всё это было на автопилоте. Тело функционировало, мозг отдавал команды, а мысли постоянно, неотступно возвращались к ней. Как она там? Что делает? Вспоминает ли обо мне хоть иногда? Или уже забыла, вычеркнула, как страшный сон?

Я не выдержал. Захотел увидеться с ней. Просто увидеть вживую, посмотреть на её лицо, на её реакцию при моём появлении. Вдруг она будет рада? Вдруг улыбнётся, а не отвернётся с отвращением? И тогда, может быть, у нас ещё есть шанс...

Я уже знал её примерный распорядок дня — во сколько выходит из дома, куда ходит, когда возвращается. У меня выдался свободный день — все дела закончились рано. Я решил не звонить заранее. Хотел застать её врасплох. Увидеть первую, неподдельную реакцию, которую невозможно подделать или скрыть.

Купил букет ромашек. Большой, пышный, свежий, с крупными белыми лепестками.

Подъехал к её подъезду и сразу понял, что рядом свободных мест нет. Пришлось встать чуть дальше, метрах в тридцати, но подъезд просматривался отлично — каждый, кто входил или выходил, был как на ладони. Я заглушил двигатель, откинулся на спинку сиденья, устроился поудобнее. Букет ромашек лежал на пассажирском сиденье рядом, белые лепестки уже слегка раскрылись. Я смотрел на дверь подъезда и ждал.

Возле подъезда стоял парень. Темноволосый, лет двадцати, примерно ровесник Эли. Он переминался с ноги на ногу и явно нервничал. В руках был небольшой букет красных роз. Всё его поведение выдавало волнение — то поправит ворот рубашки, то посмотрит на телефон, проверяя время, то снова устремит взгляд на дверь подъезда, ожидая, когда она откроется.

В чём-то мы были похожи. Оба нервничали перед встречей с девушкой. Оба пришли с цветами.

И в какой-то момент, наверное впервые в жизни, я почувствовал зависть. Странную, почти смешную зависть к этому пареньку, которого я даже не знал. У меня ведь такого никогда не было. Этой самой юности, настоящей, светлой, когда ты стоишь под окнами с букетом, весь в волнении и предвкушении, репетируешь в уме слова, которые скажешь, когда она выйдет. Мило, наивно, по-настоящему.