Чтение онлайн

Жантимиров перед разжалованием все же успел подпортить характеристику курсанта Чернышева. Объявил — как впоследствии оказалось, единственное за все время двадцатипятилетней службы, — наказание, зафиксированное в служебной карточке военнослужащего: «выговор за разговоры в строю». Спровоцировал разговор тот самый Яцук, рожденный, подобно лесному «Лешему», вредить людям.

Сдав «на отлично» выпускные экзамены, Чернышев получил последнюю в учебном отряде увольнительную. Из ротной канцелярии позвонил Насте, предупредив о предстоящей встрече. Не имелось телефонной будки на территории отряда. Однако комсомольскому активу позволялось не только получить раз в неделю увольнительную, но и воспользоваться служебным телефоном. Привилегии не только портят, но и помогают.

Следующий день начинался с приятных неожиданностей. Физзарядку проводил Студент вместо зам-комвзвода. На его погончиках красовались две желтые лычки старшины второй статьи. В девять часов вызвали к командиру взвода, где лейтенант Веснин, загадочно улыбаясь, персонально вручил у вольняшку. До следующего дня! «Видимо, приехал отец, давно обещавший проведать», — решил Алексей. К горлу подошел предательский комок жалости к самому себе от того, что снова приходится выбирать. В этот раз среди самых близких людей — родителей и любимой. Хорошая новость не бывает единственной. Она, как девушка, капризна, но желанна.

На выходе из КПП, под заснеженной елью, стояла Настя! Согреваясь, пританцовывала, переступая с ноги на ногу, похлопывая белыми варежками. Лешка стремительно рванул навстречу, забыв про коварство кожаных подошв флотских ботинок. Естественно, поскользнулся на затвердевшем снегу, но удержался от падения. Инерция разбега привела его в Настины объятия. Голова кружилась от нахлынувших чувств, звонкого смеха и сладкого запаха ее волос, солнечного февральского утра. Зашитый в слюнявчике крестик легонько кольнул шею, подталкивая к более смелым действиям. Долгим поцелуем, не стесняясь окружающих, приник к ее губам. Эмоционально, на одном дыхании! На мгновение почувствовал, как улетает в Космос.

Приземление с Небес оказалось удачным. Настя легонько оттолкнула от себя не в меру разволновавшегося моряка. Перехватив инициативу, взяла под локоть, весело крикнув в ухо:

— Уймись, дурачок! Идем ко мне в гости!

Если сказать о его удивлении, то не сказать ни о чем. Предложение прозвучала так неожиданно, что парень на доли секунд потерял слух. Подобное случается при первом посещении барокамеры, когда давление жмет на перепонки. Спасает продувание: пальцами зажимаешь нос, а ртом вдыхаешь воздух. Он давит на перепонки, создавая внутренне давление.

На улице, названной в честь героической Беломорской флотилии, в деревянном двухэтажном доме их уже ждали. Лешка угадал еще в подъезде и даже определил дверь квартиры, откуда исходили вкусные запахи испеченного хлеба. Бывший хлеборез не мог ошибаться. С момента встречи с Настей не покидало чувство ожидания чего-то важного, что перевернет всю его жизнь. Пришло время сбыться мечте, ставшей наградой за перенесенные испытания.

Дверь открыла низенькая полненькая женщина, похожая на сочное осеннее яблоко, с ямочкой на округлом подбородке. Поспешно вытерев запачканные мукой ладошки об синий фартук, первой протянула руку для приветствия. Лешка бессознательным движением ответил. Остатки прилипшего теста приятно щекотнули пальцы. В коридоре с обоями под красную кирпичную кладку, при свете лампы, с любопытством рассматривал лицо хозяйки. Он сразу определил в ней Настину маму. Нежная линия губ, ласковый взгляд серых глаз и огненные волосы делали ее копией Насти. Разве что у дочери более резкие черты лица, а в фигуре отсутствовала мамина полнота.

Не успел осмотреться в новой обстановке, как в комнате появился мужчина, одетый в домашнее трико и красную футболку. Лешке показалась знакома его прическа с зачесанными назад жесткими черными волосами. В них белыми ниточками выступала седина.

— Познакомьтесь, — смущенно проговорила Настя, — мой папа. — Шепотом, с чувством, добавила: — А это Леша.

— С Алексеем Николаевичем мы, дочка, знакомы.

Лешка вскочил, вытянувшись по стойке «смирно». Со стороны они смотрелись комично. Один в спортивном костюме, другой в матросской форме и на ногах одинаковые белые домашние тапочки.

— Миша, приглашай гостя пить чай с пирогами, — разрядила обстановку Настина мама.

— Конечно, брат, Наташа испекла твои любимые, с маком, — лукаво подмигнул капитан третьего ранга Зайцев, положив по-товарищески на плечо курсанта тяжелую комиссарскую руку.

После горячего чая с пирогами замполит пригласил Лешку на квартирную площадку перекурить. Здесь и состоялся разговор, определивший судьбу простого парня, написавшего в биографии социальное положение — «из рабочих». Отец работал в милиции инспектором уголовного розыска, а мать продавцом в магазине «Ткани». Сам разнорабочий цеха щитового паркета деревоперерабатывающего завода. Другой профессии, разве что радиометрист, не имелось.

— Понимаешь, брат, — объяснял Зайцев, смачно затягиваясь сигаретой, — имеется в тебе искорка, означающая не доброту, которая часто хуже воровства. Душевность и искренность — качества, необходимые политработнику. Людей, брат, одними лозунгами не поведешь. Они сначала тебя спросят: «А сам-то ты, милый друг, веришь, за что призываешь?» Обмануть в нашем комиссаровом деле можно только один раз! Народ узнает, не простит. Не тебе лично, а партии.

Притушив о консервную банку, используемую в виде пепельницы, окурок, продолжил:

— А коммунистическая партия и народ, брат, едины! Такие, как ты, нужны партии, военно-морскому флоту. Характерные, умеющие постоять не только за себя, но и за товарищей. Ставящих, значит, коллективное выше собственных хотелок. Думаешь, придумываю, завлекаю? Нисколько! Два года служу здесь, после атомохода, а подобный разговор провожу всего лишь с третьим курсантом.

Лешке никто и никогда не говорил таких приятных слов. Оказалось, он представляет особенный экземпляр, не похожий на других. Подкупала и в то же время настораживала прямолинейность замполита. На память пришла поучительная басня Крылова о «Вороне и лисе», когда у вороны «от похвал вскружилась голова», а от радости «в зобу дыханье сперло».

Зайцев молчал, ожидая реакции на сказанное. Лешка, собравшись, с откуда только взявшейся дипломатичностью заговорил совсем о другом, важном, без чего не мог дать ответ:

— Вы знали о ночных проделках годков, издевательствах замкомвзвода. Каждодневно. Лишь на занятиях мы от его унижений могли отдохнуть. Не лично вам высказываю, а в вашем лице всем офицерам отряда. Мы же пришли служить, как вы говорите, «народу и партии», в надежде на порядок, веря в «священный долг каждого гражданина». На улице мы сами порядок поддерживали, как умели. Слабых не обижали, хулиганов придерживали. Придя на службу, надеялись на офицеров, как авторитетов, выше уличных. Что же получилось? Нас самих нужно защищать на службе от своих же военных! Не хочу быть офицером-обманщиком. Партия куда вдруг подевалась? На съездах осталась? Бабушка у меня Богу молится, «Спаси и сохрани» приговаривает каждое утро. Не помог ей Бог ничем, точно знаю. Надежду на лучшую долю обещает, и она верит. Да еще священник индивидуальную работу с каждым прихожанином проводит. Словом помогает, словом и наказывает. Партия также поощряет и наказывает, только не в будущем, а в настоящем времени. Может, например, рекомендовать в тюрьму посадить… Или же, как отца моего хотели из партии исключить и с любимой работы выгнать. Единственную квартиру собирались отобрать! За наговор, что взятки с шоферов брал. Поверили анонимке. Хорошо, милицейский замполит смелым оказался, справедливым. Не побоялся встать на сторону простого участкового. Или родителей деда раскулачили! Отобрали имущество и с семьей отправили жить в Сибирь. На выживание в голое поле. Бог ничего плохого, в отличие от вашей партии ни мне, ни моей семье не сделал.

— Вот за это тебя и ценю: за честность, стремление к справедливости и желание самому разобраться. Видишь, нашелся все же коммунист-замполит, вставший на защиту отца! Мир не без добрых людей. Про Бога вспомнил, это по незнанию. Ленин еще на III съезде Российского коммунистического союза молодежи в 1920 году разъяснил подобные заблуждения. «Коммунисты и комсомольцы, — говорил он, — в бога не верят, потому что от имени бога говорило духовенство, говорили помещики, говорила буржуазия, чтобы проводить свои эксплуататорские интересы». Управляли людьми именем бога, а на самом деле занимались надувательством! Партия, в отличие от церкви, живой, а не закостенелый организм.