Чтение онлайн

Служба между тем катилась по инерции. Именно данное обстоятельство и приведет к скорому его падению с вершины альтернативной власти, выстроенной не одним поколением старослужащих. Борец с царским режимом и «иностранный агент» Герцен еще раньше предупреждал оппозицию в России об опасности поднимать голову выше «скипетра» существующей власти. Она автоматически отсекается от тела бунтаря, самозванца. Тем более годка, превратившегося из шмеля в шершня.

В феврале ударил мороз под двадцать пять. Часовой стоял на посту два вместо трех часов. В караулке бойцы набирались сил перед заступлением в наряд: спали, пили крепкий чай и ели калорийный сух пай, состоявший из свиной тушенки, сала, печенья. В обязанности Лешки входило выпустить пару боевых листков. Суть работы заключалась в сочинении коротенького рассказа о бдительности часовых. Критика нерадивых караульных не допускалась. Так инструктировал замполит Зайцев. Лешка аккуратно, каллиграфическим подчерком выводил на белом типографском листе с красным заголовком «Боевой листок» последние фамилии лучших караульных. Их имена согласовывались не только с лейтенантом Весниным, но и с Жантимировым. Последний держал на особом контроле взводную прессу, которую в обязательном порядке просматривал капитан третьего ранга Зайцев. Замполита инструктора-старшины боялись как огня. Он часто вызывал их в Ленинскую комнату, где подолгу о чем-то беседовал. Выходили с красными лицами и испуганно бегающими глазками. После таких занятий ночные сборища в каптерке надолго прекращались. Говорили, что невысокого сухощавого офицера списали с атомной подводной лодки по болезни. Получил сильную дозу радиации. Дополняли шепотом, считая информацию военной тайной, а самого Зайцева героем за имеемый орден Красной Звезды, которым награждали фронтовиков.

— Чернышев, почему своего командира не отметил в листке? — подозрительно доброжелательно, жестко навалившись на Лешкино плечо, спросил разводящий.

Не имелось желания убеждать самовлюбленного человека в отсутствии необходимости данной процедуры. Уважения, тем более страха, к замкомвзводу не испытывал, по этой причине прямо высказался:

— Я редактор, назначенный не вами, а замполитом роты, потому имею полное право на свое мнение. К тому же комсорг караульного наряда. Так же назначенный замполитом. Прошу не навязывать своего мнения. Мы его с комсомольцами рассмотрим после моей смены. Так вас устроит?

Не дожидаясь ответа, отложил в сторону незаконченный Боевой листок. Лешка удивлялся неизвестно откуда появившейся смелости. Возможно, от того, что право на владение оружием у них с Жантимировым в караульном наряде были равные. Чувствовал, что переступил красную линию. Отступить возможно при одном условии — прилюдно унизившись.

В ответ старшина угрожающе прошипел:

— Больше в увольнение ты у меня не пойдешь.

Лешкина ночная смена выпала на три часа ночи. Нести «собаку» — так прозвали время перехода ночи в утро. Для молодого организма всегда тяжело отказаться от сна и других приятных «ватрушек», предоставляемых жизнью для проверки характера. Нарядился, как кочан капусты: на шинель — полушубок, на кирзовые сапоги — валенки, шапка завязана под подбородок. Необычное одеяние не то что ограничивало движения, а сковывало, но сохраняло тепло.

Время от времени поправляя автомат на груди, часовой отмерял трехсотметровый периметр своего поста. Лампочка на фонарном столбе освещала незначительную часть охраняемой территории, проходящую по деревянному забору. Когда-то плотно прилегающие доски рассохлись, зияя щелями. На другой стороне находилась городская улица, потому днем сбегались мальчишки поглазеть в дырки забора. Разговаривать часовому строго запрещалось. Иногда молчание приносит больше пользы, чем болтовня на людях. Где еще можно на службе помечтать, как не на посту? В двухчасовом одиночестве хорошо думалось, строились новые планы, вспоминались родители и друзья. Рядом, в ночном спокойствии, дремал большой город. Там, в деревянном доме на улице Беломорской военной флотилии, безмятежно спит любимая девушка. Обрадовался, что впервые, пусть про себя, назвал любимой. Ощутил легкое возбуждение, обычно приходящее после выпитого вина. Вспомнил первый поцелуй в теплые, пахнущие полевыми цветами девичьи губы. «Непросто быть вдвоем, но с любимой лучше», — вывел незатейливую формулу счастья, от чего почувствовал прилив сил. Разгадал он и причину, из-за чего песня нравилась Насте: она также его любила! После таких открытий сонливость, беда утренних дежурств, быстро прошла.

Рядом с темным пятном кочегарки доносился лязг цепей вперемежку с рычанием тяжелой техники и глухими командами диспетчера. Ночное небо время от времени озарялось лучами прожекторов. Днем и ночью, с монотонностью маятника, работал соломбольский судоремонтный завод. Энергия от заводской стройки передалась часовому. Вернула в действительность, напомнила о скором назначении на корабли. «Не успел в одном месте освоиться, как перебрасывают в другое», — открылась очередная особенность человеческой деятельности, смысл которой в вечном движении. Лешка улыбнулся, вспомнив недавнюю историю про правило Буравчика. На занятиях по электротехнике его друг Гущин, затурканный внеочередными работами (тогда существовало наказание, как наряд на работы), приложив к глазу свернутый в трубочку тетрадный листик, в застывшей позе смотрел на ученическую доску. Тертого службой мичмана-лаборанта обдурить еще никому не удавалось.

— Спящим, — шепотом проговорил лаборант. Почему-то все мичманы числились лаборантами на кафедрах. С офицерами понятно, преподаватели.

— Встать! — неожиданно выкрикнул мичман-лаборант.

Словно ошпаренный, бросив бумажную трубку, Гущин единственный вскочил из-за парты, вытянувшись по стойке «смирно». Осоловевшим взглядом уставился в острый мичманский подбородок. Располневший от неспешной береговой службы лаборант не хотел сразу наказывать, а забавляясь жертвой, продолжал поучительный процесс:

— Кур-са-ант?

— Курсант Гущин, — молодцевато доложил проснувшийся боец.

— Ку-р-сант Гу-щин, — нараспев, подобно диктору боксерского ринга, прорычал мичман, — доложите-ка нам правило Буравчика?

Гущин поднял страдальческие глаза выше мичманского подбородка. Тот почувствовал неадекватное состояние моряка и решил смягчить требование.

— Молодой человек, скажите, если вам отменят три наряда на работы, будите лучше учиться?

— Так точно! Буду.

— Вот вам и правило Буравчика, смысл которого заключается в том, что для движения следует вертеться. Понятно?

— Так точно, товарищ мичман.

— Тогда повторите.

Гущин на удивление быстро схватил смысл физического правила, резво ответив:

— Хочешь жить, умей вертеться!

Мичман необычно поддержал сообразительность курсанта, поставив троечнику жирную пятерку. Видимо, «правило буравчика» соответствовало жизненным принципам лаборанта.

Часовой неторопливо двигался в сторону кочегарки. Ничем не освещаемый темный угол его объекта чернел горой угля, навалившегося на забор. Как раз в этом месте соединялись три независимых территории: отряда, завода и городской улицы. Место имело дурную славу среди караульного наряда. Существовало негласное правило не замечать самовольщиков, легко перебирающихся за забор и обратно по мерзлому камню. Наверняка о слабом звене в обороне отряда могли знать преступники, по слухам нападающие на часовых с целью завладения оружия. На инструктаже разбирали подобные случаи. Чем ближе подходил к «черной дыре», тем больше нарастало напряжение. На память пришел сосед по квартире Серега Зернов, связавшийся с пришедшим из тюрьмы уголовником по кличке Гора. Как-то Серега пригласил его на посиделки местной шпаны в старенький, завалившийся набок домик Горы. В придорожной канаве валялись их потрепанные велосипеды, мотоциклы, мопеды. Во дворе за таким же кособоким, как этот дом, столом играли в карты десять знакомых пацанов. Чуть вдали восседал на деревянном диване длинный и худющий, с желто-коричневым лицом хозяин. Вор-рецидивист с двадцатилетним тюремным стажем. Стоял горьковатый запах подгоревшего мяса. Гора болел туберкулезом и, по слухам, питался свежей собачатиной, якобы лечившей опасную болезнь. Руки и плечи его синели устрашающими наколками. То был особый мир, чем-то похожий на годковщину, но намного жестче, безжалостнее. Служили «уголовному государству» добровольцы, оттого и были неистребимы.

Вдруг показалась впереди промелькнувшая тень. На смену приятным воспоминаниям пришла тревога ожидания встречи с неизвестной опасностью. Потяжелел неожиданно спасающий от холода объемный тулуп, валенки сковывали ноги. Последней надеждой и защитой от нападения бандитов служил висевший на груди АКМ. Часовой не боялся встречи с преступником не по причине имевшего оружия, а в уверенности, что за его жизнь отомстит вооруженный караул во главе с лейтенантом Весниным. Коллективизм стимулировал смелость.

Коченеющими пальцами с трудом развязал заледеневшие тесемки под подбородком, ругая себя за детскую привычку жевать их. Шапка больше не стягивала уши, улучшая слышимость. Сделав несколько шагов навстречу кочегарке, остановился из-за скрипа, идущего из-под ног. Удивился, как мягкий снег способен выдавать такой сильный шум. Он словно сопротивлялся тяжести Лешкиного тела. Точно так же недавно в караулке Жантимиров навалился на его плечо, вызвав обратную реакцию. Все равно, что по правилу Буравчика «внешняя сила заставляет предмет двигаться». «Удивительно, как в природе все взаимосвязано, а поведение человека схоже с физическими законами», — часовой делал четвертое открытие за неполных полтора часа дежурства на архангельском морозе.

Остановился, напрягая слух и зрение. Тень несколько раз качнулась, не замечая наблюдавшего часового. Словно под тяжелой ношей, сгорбилась, перемещалась к заборному столбу, где сходились три территории. Дальнейшее наблюдение однозначно определило объект. Так зеленый курсор высвечивает цель на мониторе станции дальнего обнаружения «Ангара 310», управлять которой Лешка обучался. Радиометрист служил глазами корабля. В данной ситуации мало видеть, нужно еще и слышать, чтобы быть уверенным в необходимости применить оружие.