Чтение онлайн

Решение Генриха направить свою армию сухопутным путем в Кале было просчитанным риском. Оно также было очень личным. Значительное большинство членов его совета выступало против этого похода, опасаясь, что сокращающиеся английские силы станут легкой добычей для французской армии, которая уже больше месяца собиралась в Руане [405] . На совещаниях, состоявшихся после падения Арфлера, Кларенс утверждал, что англичане должны немедленно вернуться домой по морю, как "доступный и самый надежный способ". Армия потеряла слишком много людей, как от болезней и смерти, вызванных дизентерией, так и при комплектовании гарнизона, чтобы рисковать путешествием в Кале по суше, "и особенно учитывая великое и бесконечное множество их врагов, которые собрались, чтобы помешать и воспрепятствовать проходу короля по суше, о чем им было известно от их шпионов". В устах любого другого человека эти рассуждения показались бы достаточно здравыми — и было много других людей, разделявших его мнение, — но исходящее от Кларенса нежелание вступать в бой с врагом допускало зловещее толкование. Его хорошо известная симпатия к делу арманьяков бросала тень подозрения, на его мотивы, его советы, его действия.

Кларенс не мог открыто бросить вызов брату, отказавшись идти — это было бы актом государственной измены, — но он был достаточно безрассуден, чтобы дать понять о своих чувствах. Если он не был готов рискнуть походом в Кале, вызвав тем самым очень опасную конфронтацию с королем, или пошел бы только с притворством, что могло бы повлиять на боевой дух людей и стать очагом недовольства, то в интересах всех было найти для него почетный выход. Имя Кларенса должным образом появилось в списках больных, и в начале октября он получил разрешение покинуть армию и вернуться домой. Хотя известно, что его отряд сильно пострадал от дизентерии, действия самого Кларенса не говорят о том, что он страдал от изнурительной болезни. Вместо того чтобы сразу отправиться домой, он сел на корабль в Кале, где его прибытие с "таким большим количеством людей" вызвало панику в соседней Булони, которая немедленно отправила гонца в Аббевиль, чтобы сообщить коннетаблю д'Альбе. Опасения, что Кларенс собирался начать второе вторжение из Кале, оказались необоснованными, но автор "The First English Life", который не знал, что Кларенс якобы болен, предположил, что его отправили обратно в Англию, чтобы он принял командование флотом, возможно, потому, что адмирал граф Дорсет был оставлен капитаном в Арфлере. [406]

Хотя ему не хватало интеллектуальных качеств брата, Кларенс все же был воином. Как отмечалось ранее, Жан Эйзорис противопоставлял воинственный характер Кларенса характеру Генриха V, который, по его мнению, больше подходил для церкви, чем для войны. Это мнение, должно быть, пришлось по душе многим другим королевским советникам, которые выступили против предложения о походе в Кале. В ответ на их протесты по поводу неравенства численности армий Генрих невозмутимо возразил, "полагаясь на божественную милость и справедливость своего дела, благочестиво размышляя о том, что победа принадлежит не множеству, а тому, для кого не составляет труда вложить многих в руку немногих, и кто дарует победу тому, кому пожелает, будь их много или мало". [407] Это был аргумент, который Генрих выдвигал и раньше, [408] и в эпоху всеобщей веры в бога он был неоспорим. Более того, это была не просто бездумная набожность. Генриху было хорошо известно, что все военные трактаты, начиная с классических времен, утверждали, что небольшая, хорошо обученная армия может победить большую. Кристина Пизанская, например, подробно рассматривала этот вопрос в "Книге о ратном и рыцарском подвиге".

"Можно заметить, что многие армии были повергнуты в смятение скорее собственной многочисленностью, чем вражескими силами. Почему так происходит? Конечно, есть веские причины, ведь большие армии труднее содержать в порядке и часто они попадают в беду, потому что требуют больше провизии, чаще конфликтуют и подвергаются большим задержкам на дорогах… По этой причине… древние, которые освоили такие полезные в бою вещи, зная опасности на опыте, придавали большее значение армии, хорошо обученной и хорошо руководимой, чем большому количеству людей". [409]

Сам Вегеций, сказал более лаконично: "Храбрость имеет большую ценность, чем численность". [410] Был отдан приказ, чтобы отобранные для похода люди снабдили себя провизией на восемь дней. Часто высказывается мнение, что это был серьезный просчет и что Генрих был слишком оптимистичен в отношении того, сколько времени потребуется, чтобы добраться до Кале. В свете ретроспективы это, несомненно, так и было. С другой стороны, не обладая таким знанием будущего, Генрих и его советники должны были планировать разумно и адекватно. Важно было, чтобы у людей было достаточно припасов, чтобы добраться до Кале, но при этом они должны были путешествовать налегке, не обременяя себя лишней поклажей.

Цифра в восемь дней была взята не просто из воздуха. Несмотря на то, что у него не было карт для расчета маршрута, Генрих знал, что ему придется преодолевать в среднем чуть меньше девятнадцати миль в день, что было вполне разумно, учитывая, что девятнадцать миль были обычным средневековым расстоянием для путешествий по суше. Всегда надежный Вегеций утверждал, что армия, марширующая пешком, должна быть способна преодолеть не менее двадцати миль всего за пять часов в летнее время. Если бы Генриху удалось достичь этого, то за восемь дней он смог бы пройти даже дальше Кале. Английская армия была дисциплинированной и в основном конной, но все же это не был римский легион, привыкший к длительным маршам, и она могла двигаться только со скоростью самой медленной своей части. Даже если учесть более длительное пребывание в пути за день, король должен был преодолеть то же расстояние за восемь дней, на которые были выделены припасы, тем более что по дороге можно было пополнить рацион. [411]

Перед началом похода Генрих еще раз издал ряд приказов в соответствии с обычной практикой и законами войны. Было крайне важно, чтобы его маленькая армия держалась вместе и чтобы ни отдельные люди, ни отряды не соблазнялись перспективой грабежа, захватом пленных или даже рыцарскими мечтами о героической схватке с врагом. Генрих был полон решимости поддерживать порядок среди своих людей, но он также знал, что это не будет традиционным шевоше [412] . Его целью было бросить вызов французской армии и добраться до Кале: он не хотел опустошать, истреблять или эксплуатировать население. Присутствия его армии, проносящейся по северу Франции, было бы достаточно, чтобы вселить ужас в сердца живущих там людей. Заботясь о долгосрочной перспективе, ему было важно не оттолкнуть от себя тех, кто, как он надеялся и верил, станет его будущими подданными. Поэтому он приказал под страхом смерти не сжигать и не уничтожать имущество и земли, не брать ничего, "кроме еды и того, что необходимо для похода", и не брать в плен "мятежников", если они не оказывали сопротивления. [413]

Существует некоторая путаница относительно того, когда армия фактически отправилась из Арфлера. Современные английские источники по-разному датируют это событие: 6, 7, 8 или 9 октября. Счета казначейства, по которым выплачивалось жалованье людям, отправившимся в поход, казалось бы, являются убедительным доказательством того, что это было 6 октября, "в этот день они покинули город Арфлер вместе с королем, направляясь на битву при Азенкуре". Большинство отчетов о зарплате тех, кто остался в гарнизоне, также начинаются с 6 октября, хотя некоторые начинаются двумя днями позже. Из трех английских хронистов, писавших до 1422 года, Томас Уолсинггем вообще избегает называть какую-либо дату, Томас Элмхэм выбирает 9 октября, которое было праздником Святого Дениса, а капеллан — единственный, кто действительно присутствовал в походе, — неправильно рассчитал свои даты и дал две противоречащие друг другу. [414]

Причина этой путаницы в том, что в средневековье не существовало единой универсальной системы датировки. Существовало только две константы. Первой был юлианский календарь, введенный Юлием Цезарем в 45 году до нашей эры. Он делил год на двенадцать месяцев и 365 дней, причем каждый четвертый год в конце февраля добавлялся дополнительный день, чтобы наверстать расхождение между арифметически рассчитанным годом и солнечным годом, наблюдаемым астрономами. Вторая константа, "год благодати", была введена в 535 году н. э. Римской католической церковью. Она провела окончательную границу между языческой и христианской эпохами, разделив их на годы, исчисляемые до воплощения (До Рождества Христова) и после него (В год Господа нашего). Англичане, ведомые примером преподобного Беды, приняли эту систему к восьмому веку. К пятнадцатому веку она распространилась по всей Западной Европе, кроме Португалии, которая до 1420 года придерживалась 38 года до нашей эры как начала своей эры. [415]

Хотя введение "В год Господа нашего" внесло некоторую степень единообразия и определенности в хронологию Западной Европы, у нее был один основной недостаток. Для начала года не была принята конкретная дата. Поэтому существовало несколько противоречивых дат. Некоторые из них были логичными, например, Рождество, день, отмечаемый как рождение Христа, или Женский день, известный как праздник Благовещения, который выпадал на 25 марта и был днем, когда ангел сообщил Марии, что у нее будет ребенок. Другие были совершенно нелогичными, например, день Пасхи, который менялся из года в год. На протяжении всего средневековья церковь, предпочитавшая начинать год с одного из главных христианских праздников и успешно противостояла попыткам вернуться к языческой римской практике начала года 1 января. Несмотря на то, что распространение протестантизма в шестнадцатом веке придало этому празднику новое звучание, он был официально принят в Англии в качестве Нового года только 1 января 1752 года. [416]

Чтобы еще больше усложнить ситуацию, существовали и другие способы исчисления года. В Средние века каждый новый год начинался в соответствии с местным обычаем или конкретным подданством того, кто его вычислял. В Англии финансовый и юридический годы делились на периоды, Михайлов день, Пасху и Троицу, причем новый год начинался с Михайлов дня 6 октября. Это сочеталось с наиболее популярной формой летоисчисления, которой был регнальный год, датируемый началом правления нового короля. Регнальные годы использовались теми, кто был на службе у пап и епископов, королей и принцев, и поэтому, отличались в зависимости от страны. Например, регнальный год Генриха V начался 21 марта 1413 года, в первый полный день после смерти его отца. [417]