Чтение онлайн

Иной тип индустриализованного земледелия можно наблюдать на Сибрукской плантации близ Бриджтона в Нью-Лжерси. На этой плантации, площадью 6 тыс. акров, устроена сеть шоссейных дорог общей протяженностью 45 км. Этому предприятию принадлежат также собственная железная дорога, по которой 30-вагонные составы перевозят собранный урожай; упаковочные предприятия и консервный завод, которые обслуживают окружающие плодоовощные плантации общей площадью 32 тыс. акров; сеть оросительных каналов; парк специальных грузовиков; два самолета для опрыскивания полей и большое оранжерейно-парниковое хозяйство. На территории Сибрукской плантации проживает около 2 тыс рабочих, и на полевых работах организован механический табельный учет. Это предприятие, в свою очередь, входит в состав акционерного общества «Инвестмент мэнэджмент корпорейшн». Дочерние предприятия этого общества занимаются консервированием, упаковкой и прочими производственными операциями по обработке сырья. «Земли, на которых когда-то трудились вечно полуголодные мелкие фермеры. — писала газета «Нью-Джерси гайд» в 1939 г., — поглощены акционерным обществом и превращены в коммерческие аграрные предприятия». Еще в 1918 г. эта компания ежегодно выпускала на рынок продовольственные товары на сумму в 200 тыс. долл., добывая с каждого акра продукции на 2450 долл. за сезон [179] . В те времена фирма пользовалась трудом венгерок и полячек, завербованных в районе Пассаик Миллз, а в дальнейшем стала эксплоатировать труд мигрантов-негров, вплоть до 1934 г., когда было решено поскорее избавиться от сезонной рабочей силы вообще.

Поводом для такого решения послужил характерный эпизод. Весной 1934 г. предприятие платило на полевых работах от 12,5 до 15,5 центов в час. В это время в Бриджтоне было организовано отделение профсоюза рабочих сельского хозяйства и консервной промышленности, которое заставило хозяев удвоить ставки заработной платы. Спустя несколько недель, 25 июня, дирекция объявила, что намерена ликвидировать прибавку и установить ставку заработной платы в размере 17 центов в час.

В ответ на это 500 рабочих единодушно объявили забастовку и выставили пикеты по дорогам, ведущим на склады, консервный завод и на территорию плантации. «Значительную часть рабочих, — сообщалось в газете «Нью-Йорк таймс» 11 июля 1934 г., — составляли негры, а большинство остальных, повидимому, состояло из первого и второго поколений рабочих-иммигрантов». Жили они в домах, принадлежащих хозяевам, и из своих непостоянных заработков, получаемых из расчета 17 центов в час, платили ежемесячно от 3 до 8 долл. за жилье. 7 и 10 июля произошли серьезные беспорядки. Вот что писала газета «Нью-Йорк таймс» в номере от 10 июля 1934 г.: «Было арестовано 26 человек, один рабочий барак был сожжен, и в ход были пушены камни, топорища и дреколья». В Бриджтон были направлены части гражданской гвардии, пустившие в ход слезоточивый газ. Местный шериф облек властью 27 фермеров, составивших «комитет виджилянтов». Когда же стачечники отказались покинуть хозяйские дома, их «осадили виджилянты и полиция, пустившие в ход пожарные рукава и слезоточивые бомбы». Людей заставили выйти из домов на улицы (которые тоже принадлежали хозяевам) и оттуда погнали на шоссейную дорогу, за пределы плантаторских владений. Стачка окончилась 12 июля 1934 г., и большинство рабочих, по решению арбитражной комиссии, вернулось на работу. Но после стачки, пишет газета «Нью-Джерси гайд», «компания перестала нанимать мигрантов» и постаралась стабилизовать свои рабочие кадры, нанимая людей на круглый год. Таким образом, уже в 1934 г., так сказать, у самого порога города Нью-Йорка, происходил типичный калифорнийский эпизод — со слезоточивыми бомбами, виджилянтами, насильственным выселением, беспорядками, кровопролитием и арестами. Здесь, на атлантическом побережье, также возник постоянный поток мигрантского труда, во многих отношениях почти аналогичный тому мигрантскому потоку, который мы наблюдаем на побережье Тихого океана.

Когда на Запад потянулся, казалось, нескончаемый поток джоудов, широко распространилось мнение, будто бедствия этих мигрантов представляют собой «естественную катастрофу», «драму края пыльных бурь» и что эти мигранты являются «беженцами от засухи». Иногда услышишь и другое рассуждение, будто первопричиной вытеснения этих людей с земли и всех их бедствий явился «трактор». Таким образом выходит, что мигранты «выметены с земли пыльными бурями или трактором».

Осенью 1940 г. я ездил в Оклахому, чтобы выяснить, почему тысячи американских фермерских семей оказались вытесненными со своей земли и брошенными на произвол судьбы; уже очень скоро я понял, что «пыльные бури» и «тракторы» сыграли незначительную роль в возникновении потока миграции. Город Сэллисо, родина семейства Джоудов из «Гроздьев гнева», расположен далеко от равнины пыльных бурь, а тракторов на всей территории графства Секойя в 1924 г. насчитывалось не больше десятка. Некоторая географическая путаница у Стейнбека лишь свидетельствует о широко распространенном незнании коренных причин нищеты и волнений среди сельского населения Оклахомы.

Нужно подчеркнуть со всей силой, что трагедия Джоудов отнюдь не представляет собой естественной катастрофы. Джоуды в такой же мере являются жертвами хищнической эксплоататорской системы, как и пыльных бурь и тракторов. Их нищета есть конечный результат процесса социального распада, который начался еще в 1900 г. Проблема, возникшая перед Джоудами, дело рук человеческих. Их трагедия есть составная часть еще большей трагедии — трагедии расточительной и бессмысленной эксплоатации богатейшей страны, трагедии бешеной потасовки враждующих между собой групп, которые развеяли в прах огромные возможности, открывшиеся в пору колонизации Запада, и в течение каких-нибудь десяти лет превратили край пионеров в край нищеты.

Правда, мои впечатления о родине Джоудов неизбежно носят несколько схематичный и общий характер. Понадобились бы целые тома, чтобы рассказать эту повесть во всех ее подробностях. В этой главе я пытаюсь коснуться только некоторых, менее известных, сторон этой проблемы, вставшей перед Джоудами прежде, чем они превратились в странствующих рабочих.

Огромные волны поселенцев, двигавшихся на запад через Миссисипи в поисках новых земель, миновали Оклахому. Она, по словам одного свидетеля, образовала в потоке миграции «красный остров на Западе». Эта людская волна обошла Оклахому не потому, что ее территория была недоступна или почва ее непригодна, а главным образом потому, что правительство решило переселить в Оклахому индейские племена, рассеянные по Флориде, Джорджии, Иллинойсу и другим штатам.

2 мая 1890 г. был принят закон об образовании Территории Оклахомы и учреждена особая территориальная администрация; восточная часть штата осталась Индейской территорией, запретной землей для поселенцев-колонизаторов, «областью, навечно отведенной для краснокожих» [180] .

При помощи целого ряда договоров, подписанных с разными индейскими племенами после гражданской войны, в Оклахому был переселен ряд этих племен. Условия договоров с разными племенами не были одинаковыми, но была установлена единая система отвода земель для их размещения. Индейским племенам отводились земельные наделы, «освобожденные от налогового обложения и не подлежащие отчуждению до конца жизни каждого данного получателя земельного надела». За вычетом этих наделов, вся остальная земля Индейской территории была закуплена или иным способом приобретена правительством и в период между 1889 и 1906 гг. открыта для общей колонизации. И когда 22 апреля 1889 г. об этом было объявлено впервые, тысячи малоземельных американских фермеров ринулись захватывать землю на последнем рубеже колонизуемого Запада. «Подобно остаткам разгромленных армий, эти поселенцы, — пишет Оскар Амерингер, — следовали по пятам за индейскими племенами чероки, чокто, чикасо, крик и семинолов, в вечной надежде, что и для них найдется клочок земли в их Америке».

Но уже с самого начала прославленный «последний рубеж» колонизуемого Запада оказался иллюзорным. Значительная часть этой избыточной, или резервной, земли распродавалась полосками и клочками с аукциона, и поселенцу было крайне трудно получить надел, который позволил бы завести рентабельное фермерское хозяйство. Земли в восточной части штата были поделены на множество клочков, и очень скоро весь район был заполнен крохотными фермами с земельными наделами от 10 до 20 акров. В то же время на всей территории восточной Оклахомы существовали крупные индейские земельные наделы, не подлежавшие налоговому обложению или отчуждению. Уже с самого начала многие белые поселенцы убедились в том, что заниматься земледелием можно только в качестве арендаторов земли, принадлежащей индейцам. Но если «индейские пустоши» даже и можно было посредством сложных операций сделать предметом купли-продажи, основные земельные площади все же не подлежали отчуждению до конца жизни получателя надела. Кроме того, уже через несколько лет первоначальные наделы при переходе по наследованию стали дробиться на все меньшие и меньшие участки. Арендаторы и кропперы вскоре очутились в положении, при котором земледелие едва обеспечивало им полуголодный уровень существования. В течение некоторого времени после 1908 г. индейцам еще разрешали продавать землю, но пока тянулось оформление этих сделок, наделы уже были крайне раздроблены и почва чрезвычайно истощена.

«Таким образом, — пишет Кларенс Робертс, редактор выходящего в Оклахома-Сити журнала «Фармер стокмэн», — типичная ферма в восточной Оклахоме по размеру своего земельного надела уже оказывалась негодной, чтобы заводить на ней хозяйство. Большинство наделов было вдвое, а иногда и в пять раз меньше того, что нужно для рентабельного фермерского хозяйства и обеспечения собственных потребностей фермерской семьи» [181] . Система эксплоатации индейских земельных наделов способствовала всевозможным мошенничествам и спекуляции. Земельные спекулянты, действовавшие сообща с правительственными агентами по наблюдению за индейскими поселениями, арендовали крупные наделы индейских земель и, в свою очередь, сдавали их в аренду поселенцам. В 1915 г. была создана комиссия Уолша по вопросам производственных отношений. Свидетель, выступавший в комиссии, рассказал об одной земельно-спекулянтской фирме, которая контролировала 30 тыс. акров земли на Индейской территории и сдавала ее в аренду 1500 фермерам. Это отнюдь не было исключительным случаем; наоборот, в то время это было типичным явлением. Правительство, у которого не было четкой политики в индейском вопросе, было соучастником этой махинации, потому что, как указывал Оскар Амерингер, оно охотно позволяло «белым беднякам заботиться об индейцах». Таким образом возникло новое явление, при котором, как пишет тот же автор, «белые, коренные американцы-протестанты оказались рабами, арендаторами и кропперами на полях индейских туземцев». Не столько, впрочем, «рабами» индейцев, сколько рабами земельных акул-спекулянтов, подпольных адвокатов, пронырливых агентов по скупке и аренде земельных наделов.

С самого начала этот чудовищный способ освоения новых земель определил возникновение ужасающих условий жизни. Так как земли индейцев не подлежали налоговому обложению, было чрезвычайно трудно содержать начальные школы в этих краях, в результате чего повсеместно воцарилось невежество, мало-мальски грамотные люди были редкостью. Тем не менее еще и по сей день находятся люди, которые критически относятся к белым оклахомцам и считают, что низкий культурный уровень мигрантов из этих местностей свидетельствует об их органической беспомощности. На самом же деле эта пресловутая «беспомощность» свидетельствовала лишь о безнадежности положения в целом. Очутившись в роли арендаторов или кропперов, поселенцы, мечтавшие обзавестись собственным прочным хозяйством, пали духом. Многие из них навсегда потеряли надежду стать самостоятельными землевладельцами. К тому времени, когда они могли на скопленные деньги приобрести надел в 20 акров, почва оказывалась истощенной. Прошло немного времени, и люди перестали стараться повышать плодородность земли и заводить свое собственное хозяйство, так как этому резко противоречила сложившаяся система колонизации этого края. Фермеры утратили также активный интерес к делам общины, к школе, общественной жизни, ибо каждый считал, что, может быть, живет здесь последний год, после чего придется перебираться в другие места. «Находясь в полном неведении о намерениях правительственного агента по индейским делам на будущий год, — говорил один из свидетелей в комиссии Уолша, — арендатор лишь кое-как перебивался». К этому остается добавить, что в Оклахоме индейские земельные наделы и поныне не подлежат налоговому обложению, а агенты по индейским делам продолжают сдавать землю в аренду на срок не более одного года.

Но дело не только в том, что поселенцы утратили интерес к общественной жизни; более того: их заставили понять, что им не место в общине. По одну сторону были жители «залитых электрическим светом городов»: адвокаты, торговцы, ростовщики и земельные акулы-спекулянты, по другую — армия обездоленных земледельцев-поселенцев. С самого же начала поселенцы оказались вынужденными вести монокультурное хозяйство, которое неизбежно приводило к стабилизации нищеты. Им остро нехватало оборотных средств для приобретения инвентаря и съестных припасов, для постройки жилищ и улучшения агротехники. Кредитование сельского хозяйства оказалось целиком в руках крупных землевладельцев, торговцев и банкиров. Можно привести множество примеров того, как при помощи этой системы люди были превращены в рабов. Ссудный процент по закладным колебался от 20 до 200. Выступая перед комиссией Уолша, свидетель Гиддингс заявил: «В городах мне приходилось получать кредиты для расчетов с батраками и платить по ним до 230 %. Но даже в западной Оклахоме, где можно было вести усадебное хозяйство (гомстед), вскоре почти совсем не стало земельной собственности, которая не была бы обременена закладными. В 1915 г. было подсчитано, что 80 % ферм в Оклахоме были заложены в размере 40 % своей стоимости, а 62 % заложенных ферм были ликвидированы вследствие просрочки выкупа закладных.